Чтение онлайн

Злые чары “Макбета” дали о себе знать еще один раз. В схватке ка рапирах Оливье так сильно рассек руку Эллису Ирвингу, игравшему Макдуфа, что последнего пришлось заменить. Занявший его место Роджер Лайвси обнаружил, что свирепость противника не уменьшилась ни на йоту. “Ларри всегда затевал невероятно активную битву, и однажды я сломал его рапиру. Отломленный стальной кончик со свистом унесся в зал, и, прекратив бой, мы ожидали вопля пронзенного зрителя. Публика тоже ждала драматического происшествия. Но, так как ничего не случилось, мы продолжили спектакль. В конце утренника перед нами предстала милая старая дама с кусочком рапиры в руках. Она попросила Ларри оставить на нем автограф и с гордостью унесла его с собой”.

Как свидетельствовал прошлый опыт, аншлаги на шекспировском спектакле в “Олд Вике” отнюдь не гарантировали постановке успеха в Вест-Энде. Однако, забыв о полученном уроке, “Макбета” перенесли в “Нью”, и, к вящему разочарованию Оливье, надеявшегося покрыть себя новой славой, история повторилась вновь. Вечер за вечером издавал он свой рык: “Прекрасней и страшней не помню дня…”, а Бронсон Олбери входил в гримерную и говорил: “Дело пойдет на лад. Больше ему идти некуда”. Но дело на лад не шло. Пересадка прожила всего три недели, и убытки съели всю прибыль, принесенную предыдущим месяцем.

К счастью, “Олд Вик” успел приготовить великолепный спектакль — яркую рождественскую постановку “Сна в летнюю ночь”, перенесенную в викторианскую эру и блистательно оформленную Оливером Месселом; действие сопровождал воздушный балет фей, поставленный Нинет де Валуа, музыка Мендельсона. Ральф Ричардсон сыграл невероятно смешного Основу. Пять строчек Тома Снаута, медника, получил Александр Нокс. Роберт Хелпмен — Оберон — впервые выступал в такой значительной роли. Титанию исполняла Вивьен Ли.

Этот спектакль оказался первой шекспировской пьесой, на которую привели двух девочек-принцесс — Елизавету и Маргариту. Для одиннадцатилетней будущей королевы Англии он мог стать и последним. Вот что рассказывал Гатри: “Наследница трона едва не разбилась насмерть, упав из ложи; ей так хотелось увидать, как летают феи, что она высунулась до самых пяток. В антракте членам царствующей фамилии решили представить Хелпмена и мисс Ли. Делая обязательные поклон и реверанс, король и королева фей безнадежно сцепились своими хитроумными проволочными париками. Чета так и застыла головами вниз, спутавшись рогами в прямом смысле слова, пока королева-мать и двое восхищенных детей не растащили их в разные стороны”.

Ослепительный ”Сон в летнюю ночь” был скорее пантомимой и опирался более на сценические эффекты Мессела, нежели на поэзию Шекспира. В феврале 1938 года на смену ему пришла постановка, с точки зрения Гатри достойная лучших традиций “Вика”, — ”Отелло”, с Ральфом Ричардсоном в роли Мавра и Яго-Оливье. Состав отличался основательностью, и казалось, что все необходимое для выдающегося сценического творения было налицо. Однако спектакль потерпел полный провал — попросту говоря, потому, что Гатри с Оливье опять перемудрили. Как и в “Гамлете”, они погрузились в психоанализ драматических персонажей, сосредоточив на этот раз внимание на взаимоотношениях Яго и Отелло. Руководителем вновь стал д-р Джонс, биограф Фрейда. И вновь профессор из Уэльса предложил крайне “увлекательную” концепцию. Ненависть Яго к Отелло не была, как казалось на первый взгляд, прямым следствием его ревности и зависти, но проистекала из подсознательного гомосексуального влечения к командиру, осознать которое он не мог. Теоретически это многое объясняло в драме, однако на практике создавало массу проблем, прежде всего потому, что Ричардсон ни за что не согласился бы на столь извращенную трактовку. Гатри потом казалось, что, может быть, бурный и откровенный скандал расчистил бы воздух, но вместо этого все демонстрировали джентльменскую сдержанность. Ларри и Ральфи вежливо не соглашались друг с другом: последний доказывал, что главное состоит в изумительной поэзии пьесы, а первый украдкой шел собственным изощренным путем, приняв идею о подавленной гомосексуальной страсти Яго за ключ к “зерну” образа.

На одной из репетиций, в попытке раскрыть основную концепцию, этот извращенный Яго прямо дал понять о своем противоестественном влечении. Обвив руками шею Отелло, он поцеловал его в губы. Отелло в ответ сочувственно потрепал его по затылку, как сделал бы человек, подыгрывающий безвредному безумцу, и произнес скорее грустно, чем сердито: “Дружище, добрый дорогой дружище”. Ричардсон ни единого раза не подмигнул и не ухмыльнулся, дабы хоть чем-то поддержать причудливую версию, и в результате постановка крайне разочаровала обоих актеров, так мечтавших вновь встретиться на сцене. Сам Гатри счел ее ”отвратительной, скучной, сумбурной”. Ричардсону явно не хватило пыла. В титанических ролях становилось заметно, что этому актеру, обладавшему редким даром превращать прозу в поэзию, чистая поэзия давалась нелегко. Яго, созданного Оливье, критика не приняла совсем; он оказался ”слишком мрачным”, ”слишком злобным”, и, как и в случае с Принцем датским, никто не заметил новой интерпретации его психологии. Было решено, что после своего необычного Гамлета и многообещающего Макбета Оливье сделал шаг назад.

Вслед за этим ”Олд Вик” совершил неслыханное отклонение от курса, прервав шекспировский сезон современной и посвященной современности пьесой. Это был ”Король ниоткуда” Джеймса Брайди — своеобразная комедия о душевнобольном актере, хотя и вылечившемся, но убежавшем из больницы без разрешения. Благодаря одной богатой и закомплексованной старой деве он возглавляет новую политическую партию и поднимает целую неофашистскую кампанию за спасение Британии и переделку мира. В конце концов этого короля ниоткуда вновь водворяют в сумасшедший дом. И Марда Ванн (старая дева), и Оливье блестяще сыграли в этом спектакле; однако критиков пьеса заинтересовала куда больше, чем ее исполнение, а зрители, поглощенные в то время мюнхенским кризисом, вообще не обратили на нее особого внимания. ”Олд Вик” оперативно вернулся на безопасную и привычную стезю: к ”Кориолану”.

В том, что именно в этой невероятно трудной роли Оливье снискал наибольший успех у критики, сказалось отчасти влияние Льюиса Кэссона — человека, который протянул ему руку помощи тринадцать лет назад, когда актер был без работы. Ставя спектакль, Кэссон заставил этого приверженца современной реалистической манеры пойти на некоторые уступки традиционному шекспировскому стилю. Сибил Торндайк, великолепно сыгравшая Волумнию, впоследствии вспоминала: «Мне кажется, Льюис в самом деле убедил Ларри отказаться от некоторых ужимок ради большего консерватизма. Нельзя сказать, что в роли Кориолана Оливье особенно стремился к трюкам, но Льюис не желал допустить ни одного. Он любил откровенную, как на исповеди, игру. Друг с другом они ладили очень хорошо. Конечно, случались и стычки, так как оба были бурного нрава. Но спорили они для удовольствия, потому что Льюису нравилось поспорить. Однажды он объявил: ”Этот монолог надо произнести на одном дыхании”. ”Быось об заклад, — ответил Ларри, — что вам это не удастся”. Однако Льюис прочитал все на одном дыхании и велел Ларри сделать то же самое. Ларри, конечно, справился не хуже. В конце концов они стали устраивать соревнования, и Ларри превосходил всех. Он смог прочитать общую исповедь из утренней молитвы, "Боже всемогущий милосердный” на одном дыхании дважды. Льюису хватило дыхания на один раз с половиной. Мне было очень стыдно, когда он осекся и проиграл».

Сам Оливье не считал Кориолана своей лучшей ролью в "Олд Вике”. Он любил сцену смерти — очередной образец безумной акробатики, когда после головокружительного падения с лестницы он трижды перекатывался по полу, чтобы замереть на расстоянии фута от рампы. Однако по существу он не мог согласиться с лестными отзывами критиков, превозносивших подлинное величие его игры. ”Я в театре уже тринадцать лет, — говорил он. — Честно говоря, критики просто решили, что пора меня похвалить”.

Однако хвалили его далеко не все. Лондонская ”Дейли Геральд” вышла с заголовком ”Как бормочет неотразимый Оливье”. Но наиболее влиятельные критики были целиком на его стороне. Айвор Браун отметил, что Оливье неизмеримо вырос в ”Олд Вике”. ”Его голос обрел мощь, звучность и страстность. В нем появились пронзительно трогательные и строго благородные ноты и такой напор, при котором звуки блистают, как сталь”. Алан Дент, не найдя в его игре никаких недостатков, счел, что он вправе ”стать в один ряд с великими образцами”. Дж. К. Трюин назвал его Кориолана ”огненным столпом на мраморном постаменте”.

А Эгейт? Покритиковав Оливье за ”циркачество” и "злоупотребление гримом”, он признал в нем новую мощь, глубину и звучность голоса и провозгласил ”актером, имеющим сегодня больше всех прав наследовать героической традиции. Остается только понять, доступно ли его гению чувство поэзии”. Более показательны слова другого критика: ”Я уже не сомневаюсь в том, что печатью будущего великого актера Англии отмечен сейчас только Лоренс Оливье”.

И сказал это Эгейт, подписавшийся одним из своих псевдонимов!

Таким образом, незадолго до того, как Оливье минул тридцать один год, он был наконец увенчан и консервативной, и более передовой критикой. К концу сезона 1938 года его достижения в классическом репертуаре стали общепризнанным фактом; на выходе из театра его регулярно осаждали толпы поклонников. Именно этого он всегда жаждал. Однако, не успев достигнуть вершины славы, он оставил английские подмостки. Лишь спустя шесть насыщенных событиями лет этот вновь признанный король актеров вновь ступил на лондонскую сцену.