Чтение онлайн

Бетод показал на свою разбитую всмятку голову, спутанное месиво крови, мозгов, волос, костей. — Жаткнишешь, вы оба. — Он не мог нормально разговаривать, потому что его рот был вбит внутрь себя. — Вож шшо шакое нашшояшшая боль! — Он в сердцах стукнул Наводящего Ужас. — Пошему ты не мог выигжать, шупой бля полушшёрт?

— Я сплю, — проговорил себе Трясучка, пытаясь ухватиться за эту мысль, но его лицо дёргалось и дёргалось. — Это наверняка сон.

Кто-то пел. — Я… создан… из смерти! — Молот грохнул о гвоздь. — Я — Великий Уравнитель! — Дыщь, дыщь, дыщь, каждый раз вгоняя дрожь страдания в лицо Трясучки. — Я — буря холмов Высокогорья! — Напевал сам себе Девять Смертей, разрубая на части тело брата. Его обнажённый по пояс торс, переплетение жилистых мышц и шрамов, весь вымазан кровью. — Значит ты — хороший человек, а? — Он с усмешкой махнул в сторону Трясучки ножом. — Ёб твою мать, пацан, пора уже становиться твёрже. Ты должен был меня прикончить. А теперь помоги-ка отрезать ему руки, оптимист.

— Мёртвые ведают, я нисколечко не любил эту мразь, но он прав. — Голова трясучкиного брата обращалась к нему со штандарта Бетода, прибитая гвоздями. — Пора становиться твёрже. Пощада и трусость — одно и то же. Как думаешь, сможешь вытащить этот гвоздь?

— Уёбище позорное! — Отец. На безжизненном лице дорожки слёз, трясёт своим кувшином. — Нет, чтобы ты подох, а брат остался жить? Бестолковый хуеплёт! Ты бесполезная, бесхребетная, унылая куча говна!

— Всё это чушь, — огрызнулся Трясучка сквозь стиснутые зубы, присаживаясь у огня на корточки. Всю его голову колотило. — Это просто… просто чушь.

— Что — чушь? — забулькал Тул Дуру, и когда он произносил слова, из взрезанного горла сочилась кровь.

— Всё это. Хари из прошлого, произносящие исполненные смысла речи. По моему пиздец как банально, нет? Получше этой херни вы ничего не смогли придумать?

— Ммм, — сказал Молчун.

Чёрный Доу выглядел малость смущённым. — Не вини нас, паренёк. Ты же спишь, нет? Ты отрезал волосы?

Ищейка пожал плечами. — Буть ты умнее, может тебе бы и сны снились более умные.

Он почувствовал за спиной чью-то хватку, за плечом виднелось искривлённое лицо. Это Девять Смертей был рядом с ним, кровавые волосы не отлипали от головы, изрезанное шрамами лицо обрамляла чернота. — Будь ты умнее, может тебе бы и глаз не выжгли. — И он всадил палец в глазницу Трясучки, давя сильнее и сильнее. Трясучка забился, и скорчился, и заорал, но избежать происходящего не мог. Всё уже было сделано.

Он проснулся, конечно же с криком. Теперь он всегда так просыпался. Вообще-то криком назвать это трудно, его голос износился до глухого крошашегося огрызка, камнями царапавшего ободранную глотку.

Было темно. Боль раздирала его лицо как волк забитую тушу. Он раскидал одеяла, шатаясь, пошёл в никуда. Словно горящее железо прижимали к нему до сих пор. Врезался в стену и упал на колени. Согнулся, сдавливая череп ладонями, как будто они могли помешать голове расколоться.

Он качался из стороны в сторону, напрягая до отказа каждую мышцу. Стенал и стонал, рычал и канючил, пускал слюни и сопли, бормотал и бредил, сошёл с ума, лишился рассудка. Трогал его. Нажимал туда. Теребил трепещущими пальцами бинты.

— Шшшш, — прикосновение руки. Монза шарила по его лицу, убирая назад его волосы. Боль разрубала голову там, где раньше был его глаз, как топор раскалывает полено, а вместе с ней разрубала его сознание, ломала его и выворачивала наизнанку, разбрызгивая ошмётки мыслей, как ошмётки мозгов. — Клянусь мёртвыми… пусть перестанет… нахер, нахер. — Он схватил её за руку и она поперхнувшись, поморщилась. Ему было всё равно. — Убей меня! Убей. Но только пусть перестанет. — Он даже не осознавал, на каком языке говорит. — Убей меня. Клянусь… — Он рыдал, слёзы жалили глаз. Тот который ещё у него оставался. Она отняла руку и он снова качался, раскачивался, боль проходила сквозь его лицо, как пила сквозь деревянную колоду. Он же пытался быть хорошим человеком, неужто нет?

— Я пытался, блядь, сука, пытался. Пусть перестанет… прошу, прошу, прошу, прошу….

— Вот. — Он схватил чубук трубки и присосался к ней, жадно, словно к бутылке пьяница. Он едва ли замечал, как щипет дым, просто тянул в себя воздух, пока не заполнились лёгкие, и всё это время она держала его, крепко обнимая руками, качала его вперёд-назад. Теперь во тьме появилось множество красок. Сверкающие лужицы. Взамен раскалённого нажима, боль отступила на шаг. Дыхание смягчилось и стало хныканьем, измотанное тело сводила ломота.

Она помогла ему подняться, поставила на ноги, трубка со стуком выпала из его кривых рук. Покачивалось открытое окно, картина иного мира. Может быть ада, с красными и жёлтыми проблесками огня, длинными мазками прочерчивающими тьму. Кровать подступила вплотную и поглотила его, засосала в себя. Его лицо по прежнему билось, стреляло тупыми мучительными ударами. Он всё тужился вспомнить от чего.

— Мёртвыми… — прошептал он, по другой щеке бежали слёзы. — Мой глаз. Мне выжгли глаз.

— Шшшш, — прошептала она, нежно поглаживая здоровую сторону его лица. — Потише, Коль. Тише.

Ночь потянулась к нему, обернулась вокруг него. Прежде чем тьма забрала его, он неуклюже погрузил свои пальцы в её волосы и притянул её лицо к своему, так близко, что можно дотронуться губами до бинтов.

— Такой была бы ты, — шепнул он ей. — Была бы ты.

— Тут он лазит, — сказал один, с язвой на щеке. — Саджаам лазит.

Испачканная грязью дверь, в грязной испачканной стене, оклеенной развевающимися на ветру старыми листовками, осуждавщими Лигу Восьми как злодеев, узурпаторов и просто преступников. С каждого взирала пара карикатурных лиц — раздувшийся герцог Сальер и глумливый герцог Рогонт. Пара настоящих просто преступников стояла у прохода, едва ли не столь же карикатурно. Один темнокожий, второй с забитой наколками рукой, оба просматривали улицу с одинаково сердитыми лицами.

— Спасибо вам, дети. Теперь поешьте. — Шенкт вложил по серебреннику в грязную ладошку каждого, двенадцать пар глаз на пыльных лицах замарашек обалдели при виде такой кучи денег. Он понимал, им его щедрость принесёт мало добра уже по прошествии пары дней, не говоря уж о паре лет. Они попрошайки, воры, шлюхи — завтрашние покойники. Но Шенкт причинил в своей жизни столько вреда людям, что где только мог пытался быть добрым. Он знал, что этим ничего не исправить. Но возможно какой-нибудь монете удастся покачнуть весы судьбы на жизненно необходимое деление, и пощадить одного из них. Было бы очень здорово, если бы уцелел хотя бы один.

Он тихонько напевал про себя, пересекая улицу, всю дорогу двое у дверей не сводили с него хмурых рож. — Я здесь переговорить с Саджаамом.

— Оружие есть?

— Всегда при мне. — Он и темнокожий охранник мгновение смотрели друг на друга. — Моё остроумие всегда наготове и в любой миг способно нанести удар.

Никто из них не улыбнулся, но Шенкт и не ждал от них этого, да и к тому же ему было плевать. — Что ты собираешься сказать Саджааму?

— "Ты Саджаам?" — вот каков будет мой первый ход.

— Издеваешься над нами, человечек? — охранник положил руку на свисающую с пояса палицу, без сомнения считая себя устрашающим.

— Я бы не посмел. Мне бы отдохнуть, да бабло просадить, только и всего.

— Может ты всё же пришёл по адресу. За мной.

Он повёл Шенкта через жаркую, чадящую комнату, где в маслянистом дыму двигались тени. Светили синие, зелёные, оранжевые, красные огни ламп цветного стекла. Курильщики шелухи распологались вокруг них, их бледные лица искажались улыбками, либо провисали — пусто и вяло. Шенкт обнаружил, что снова напевает и оборвал себя.