Чтение онлайн

Проблема в том, что у большинства белых детей большинство одноклассников тоже были белыми. Тогда как черные и латиноамериканские школьники в 2005 г. чаще учились в преимущественно черных или латиноамериканских школах – так же, как это было в 1980-м.

Школы, заполненные преимущественно небогатыми латино-американскими и афроамериканскими школьниками, обычно давали соединение низких оценок, нестабильной семейной жизни и низких ожиданий. Дети подпитывают друг друга, и эта движущая сила может работать во благо и во зло. В Польше дети утрачивали свои навыки, как только их переводили в профессиональные учебные заведения: это также было переломным моментом для ожиданий в США. В среднем в школах с преимущественно небогатыми детьми отсутствовали признаки строгости. В них несообразно низкое качество преподавания, мало независимости у учителей и подростков, низкий уровень прилежания и меньше объективности. Помещая малоимущих детей в подобные школы, США создали тяжелые проблемы и усугубили их.

В Сингапуре произошло обратное. Население там тоже разнородное: 77 % китайцев, 14 % малайцев, 8 % индийцев и 1,5 % людей других национальностей. Жители говорили на китайском, английском, малайском и тамильском и принадлежали к разным религиям (буддизму, христианству, исламу, даосизму и индуизму). Однако PISA оценила сингапурцев выше всех в мире, как финнов и корейцев. Там не было практически разрыва в оценках детей иммигрантов и коренных жителей.

Конечно, Сингапур – другая планета в сравнении с большинством стран. Там авторитарный режим с необычайно высокопродуктивной бюрократией. Правительство строго контролирует массу параметров: от процента молодых учителей до соотношения этнических групп в жилых кварталах. В Сингапуре не было такой сегрегации, как в США.

В большинстве неограниченных демократий у правительства нет такой возможности. Родители же, предоставленные сами себе, склонны самосегрегироваться. Если классовые различия не столь очевидны и качество школ более однородно, эта тенденция управляема.

Глядя на детей, сидящих с Ким на уроках, – некоторые из них были оживленными, некоторые безучастными, но все белыми, – я размышляла, что может произойти, если население Финляндии неожиданно изменится. Станут ли финны по-прежнему дружно верить в требовательность, если кожа у школьников будет разного цвета? Или на этом все закончится?

Когда-то население Финляндии было однородно, но с 1990 г. число иностранцев там выросло на 600 %, и большинство переселенцев осело в Хельсинки.

Чтобы выяснить, как разнородность повлияла на культ требовательности, я поехала в школу Тиистила под Хельсинки, где треть учеников – иммигранты. Школа принимает детей с 6 до 13 лет. Здание окружено блочными жилыми домами, на вид скорее коммунистическими, чем скандинавскими.

На третьем этаже Хейкки Вуоринен вел урок в шестом классе. Четыре его ученика были африканцами, из них две девочки – в хиджабах. Албанский мальчик из Косово сидел рядом с китайцем. Было и несколько белых мальчиков, родившихся в Финляндии. Вуоринен дал классу задание и вышел побеседовать со мной.

Вуоринен, одетый в фиолетовую футболку, джинсы и маленькие прямоугольные очки, гордо сообщил, что в этом году у него учатся дети из 9 стран, включая Китай, Россию и Косово. У большинства всего один родитель. Более того, он не хотел об этом думать.

– Я не хочу заострять внимание на их происхождении, – сказал он, вороша свои редкие светлые волосы, а потом улыбнулся. – У меня в классе 23 жемчужины. Я не хочу их поцарапать.

По моему настоянию он рассказал мне об одной своей ученице. У нее 6 братьев и сестер, отец сторож, мать нянчит чужих детей. С деньгами в семье очень туго. Но она – лучшая ученица в его классе.

Вуоринену было явно неловко оценивать своих учеников.

– Я не хочу им слишком сочувствовать, – пояснил он, – потому что должен их учить. Если я буду слишком много о них думать, то начну завышать оценки. Я буду думать: «Ах, бедный ребенок. Что я могу для него сделать?» Это слишком облегчит мне работу. Мне хочется относиться к ним так, будто они мне безразличны.

От американского учителя такого не услышишь. Наоборот, законы штата и страны требуют, чтобы учителя и директора школ считали детей необыкновенными, следили за их национальностью и доходами семьи и сообщали об этом властям. О школах судят по оценкам за тесты детей разных категорий. Большинство директоров наизусть знают процент детей малоимущих и нацменьшинств, как бейсболисты – средние очки в бэттинге [45] . Это понятно: правительство США пытается выявить и исправить несправедливость. И все же сколько ожиданий попутно задавила эта повышенная сознательность!

Дайан Рэвич, один из самых популярных комментаторов на тему образования в США, много лет говорила о том, что американцы должны думать о родителях школьников больше, а не меньше.

– Наша проблема – бедность, а не школы, – сказала она ревущей толпе из тысяч учителей на съезде в округе Колумбия в 2011 г.

Иначе говоря, дети не одинаковы и различия между ними важнее самих детей.

Вуоринен же убежден в обратном:

– Достаток ничего не значит. Важен ваш ум. Дети знают это с ранних лет. Все мы одинаковы.

Чем дольше я находилась в Финляндии, тем больше думала, что разговоры о многообразии в США – те, что винят в нашей посредственности происхождение детей и их окружение, – так же вредны, как финансирование несправедливости. Да, в США много бедных, и школьники из нацменьшинств учатся недостаточно усердно. И на это влияют как родители, так и здравоохранение, и питание. Это так. Но эти разговоры также подтверждают недостаток целеустремленности, влияя на отношение учителей к ученикам – этого-то и боится Вуоринен. Уже в 1960-е исследования показали, что учителя, которым сказали, какие ученики будут прекрасно учиться, иначе относились к выбранным детям. Они чаще одобряли, улыбались, давали этим детям больше времени на ответ и специфически о них отзывались. Детей же выбирали наугад! Ярлык был вымышленный, но он приклеился. В конце учебного года учителя все еще описывали этих учеников как более интересных и способных достичь успеха, а как же другие дети, тоже хорошо успевающие, но не выбранные? Те же учителя описывали их как менее ярких и менее привлекательных. Наше сознание зависит от ярлыков и стереотипов, и если предложить учителям убедительную модель, они будут с ней считаться. Но зачем же тогда руководители системы образования Америки и преподаватели педвузов внушают молодым учителям, что бедность перевешивает все остальное?

Да, человеку свойственно руководствоваться стереотипами, но где-то этот инстинкт систематически укрепляют, а где-то подавляют. Для меня становилось очевидным, что строгость не может существовать без беспристрастности. Беспристрастность – это не просто вопрос разделения по способностям и бюджета, это тип мышления.

Интересно, что такой тип мышления характерен и для финского коррекционного образования. Учителя считают большинство учеников коррекционных школ скорее имеющими временные затруднения, чем постоянную недееспособность. Вот почему в Финляндии один из самых высоких процентов учеников коррекционных школ в мире: это временный и не унизительный ярлык. Финны допускают, что все дети могут совершенствоваться. До 17-летия около половины финских детей получают коррекционную помощь, обычно в начальной школе, чтобы не отстать от программы. В 2009/2010 учебном году примерно 1 из 4 финских детей получал такую помощь, и почти всегда в обычной школе, в течение учебного дня. (В то время как в США только 1 из 8!)

Наблюдая, как Вуоринен разговаривает с учениками, я вспомнила округ Вашингтон, муниципальную школу, в которой была несколько лет назад. Школа находится в бедном районе города. Одна опытная учительница, с которой я встретилась, тепло относилась к детям. У нее был светлый, чистый кабинет, и материалы для своего кабинета она покупала на собственные деньги. Однако, говоря о своих четвероклассниках, она упирала на трудности.

– Родители не знают, как воспитывать детей. Не знают, что требуется ребенку, чтобы добиться успеха.