Чтение онлайн

— Ты была новичком, — бормочет он.

— Да, но это ты меня всему научил. Послушай, знаю, что я — младшая в семье. С тобой, с Нейтом, с папой… я знаю. Но я уже взрослая. Я училась в том же университете, что и вы. Прошла ту же стажировку в «Контрон». Пожалуйста, просто поверь, что я знаю, что делаю.

Он откидывается на диване и глубоко вздыхает. Разочарованно, устало.

— Черт подери, — говорит он.

Искренность в голосе почти заставляет улыбнуться. Не думаю, что у нас когда-либо был более честный или более трудный разговор. Возможно, никогда. В семье Коннованов слишком много замалчивается — у нас целый ковер, набитый несказанным.

— Черт, — тихо повторяю я.

Мы молча смотрим друг на друга, через это пространство между диваном и креслом, через годы недоговоренностей.

— Так что ты собираешься делать с этим своим парнем? — спрашивает он.

Я опускаю взгляд на руки. Кольцо по-прежнему на безымянном пальце. Я его не снимала. И, честно говоря, не хочу.

— Начну с того, что откажусь от идеи развода. По крайней мере, пока мы с Габриэлем не поговорим по-настоящему.

Алек не вздыхает, не закатывает глаза. Он просто смотрит на меня. Впервые — как на взрослую.

— Ты не против? — спрашиваю я. — Значит, ты все-таки веришь, что он не передавал информацию о «Никуре» своей компании?

— Да. Теперь верю. Вчера он это ясно дал понять.

Я удивленно поднимаю брови.

— Что он сказал?

— Дело не в том, что он сказал, — отвечает Алек. — А в том, чего не сказал.

Он отводит взгляд. Выражение лица будто застывает. Не потому что Алек не хочет говорить, а потому что тема вызывает дискомфорт.

Что ж. Она вызывает его и во мне. Но мы все равно говорим об этом. Первый раз — по-настоящему.

— Я его люблю, — говорю я. — И собираюсь сказать об этом. А там видно будет. Но ты должен быть готов, Алек. Потому что у тебя может быть зять по фамилии Томпсон. И я больше не собираюсь извиняться за это. Ни перед тобой, ни перед папой.

Мой брат поднимается с дивана. Смахивает что-то невидимое с плеча. Потом смотрит на меня сверху вниз — с тем самым прищуром, который обычно означает, что он все еще что-то обдумывает.

— Ладно, — говорит он. — Пора.

Я стою перед знакомой дверью, сердце бешено стучит. Все это время, пока я добиралась сюда — в квартиру, которая была моим домом последние несколько недель, — он находился именно здесь.

Дом Габриэля.

Раньше, в дороге, я держала в руке телефон, перебирая в уме, что скажу, когда наберу его. Но Габриэль позвонил первым.

— Позволь прийти к тебе, — сказал он.

Но мне хотелось, чтобы мы поговорили здесь, дома.

— Можно я, наоборот, приеду к тебе? — спросила я. — Через час?

Оказалось, он уже был здесь. Вернулся после нашей ссоры… и с тех пор не уходил.

Я думала, он уехал. Что ночует в старой квартире. В гостинице. В Оук-Хилле. Но нет — он вернулся и все это время был рядом.

Как всегда.

Через класс, через двор, через город. Всегда рядом… и всегда слишком далеко.

Я открываю дверь и захожу внутрь.

Все выглядит так, как я помню. Конечно, так. Я бросаю ключи на тумбу в прихожей, а сумка соскальзывает с плеча на пол.

— Габриэль?

Он стоит у окна в гостиной. Силуэт неразличим на фоне света, но все равно я вижу его — высокого, сильного, неподвижного, как статуя.

Я делаю несколько шагов в его сторону.

— Габриэль, мне жаль, что я…

Он оборачивается, и выражение лица заставляет меня замолчать. Габриэль спокоен и серьезен. Я никогда раньше не видела его таким. Я знаю, что хочу сказать. Что должна сказать.

Но внезапно слова становятся невозможными.

— Рад тебя видеть, — говорит он.

Во рту пересыхает.

— Я тоже. Не знала, что ты… здесь. Что остался.

— Это мой дом.

Я киваю. Когда он это произносит, все звучит так просто. Да. Его дом. И мой.

Я делаю шаг вперед.

— Габриэль, я действительно хочу извиниться за тот день. За то, что тебя так обвинили… и за то, как я отреагировала. Я просто испугалась.

— Я знаю, — говорит он.

Он смотрит вниз, на свои туфли, и глубоко вздыхает.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Что-то, в чем я был нечестен.

Желудок скручивается в тугой узел, но я киваю. Я готова. Или, по крайней мере, хочу быть готовой.

— Хорошо.

Габриэль кивает в сторону дивана, и я сажусь. Ничего уютного в этом нет, особенно когда каждое нервное окончание во мне напряжено до предела.

Он не садится. Остается стоять, опершись руками на спинку дивана напротив.

— Я думал написать тебе. Письмо. Но никогда не умел выражать себя на бумаге, — говорит он и отводит взгляд в сторону. — Много лет назад я пришел на первый курс в Гарварде. И там была ты. Это был первый раз, когда я увидел тебя после стольких лет.

— Да, — шепчу я.

— И я не мог отвести взгляд. Спорить с тобой было, без сомнений, лучшей частью всего юридического факультета. Благодаря этому стоило терпеть утомительные часы с учебниками и эссе, — он вздыхает и качает головой. — А потом случилась та ночь. Прямо перед летними каникулами. Мы переспали. И я знал — ты сочтешь это ошибкой. До каникул оставалась неделя, и все означало стажировку… но осенью, когда мы вернулись бы — я собирался все изменить. Собирался бороться.

Он замолкает.

— Но ты вернулась с ним.

Я смотрю на Габриэля, и напряжение внутри тает, превращаясь в ледяной шок. Он говорит о том самом. Об университете. О моем бывшем.

О том, о чем никогда не говорил.

Габриэль всегда казался невозмутимым. Уверенным. Надменным. Самодовольным. Никогда бы не подумала, что он чувствовал все это… тогда.

— Я ненавидел Блейка, — говорит Габриэль. — Знал, что это нечестно. Но я ненавидел его — за то, что ему позволяли быть рядом с тобой, за то, что он был умным и логичным выбором, за то, что был чертовски скучным. Я ненавидел его за то, что он был не Томпсоном.