Чтение онлайн

– Так и было.

– А утром слуга находил нас спящими вместе и рассказывал об этом тете Адриане, а она сердилась.

– А мы не обращали на них никакого внимания, – засмеялся он, убирая с ее лба на место еще один локон. – Смотри. Я здесь, и ничего не изменилось. Здесь нет демонов. Нечего бояться. Я не позволю им обидеть тебя. Никогда.

Лукреция тяжело вздохнула, слезы высохли, она успокоилась.

– Я люблю тебя, брат.

– И я люблю тебя, сестренка. – Чезаре поднял правую руку и коснулся пальцами губ в знак поцелуя.

– Ах! – Она тихонько засмеялась, затем ответила ему тем же жестом. Теперь они оба улыбались. Чезаре взял в руки ее голову, чуть наклонил к себе и поцеловал в лоб, почти как отец ребенка. Затем в обе щеки. А потом легонько коснулся губ. Он чуть отстранился и посмотрел на нее. Лицо Лукреции, такое открытое, залилось румянцем; она замерла – возможно, лишь потому, что он крепко держал ее в объятьях.

– Чезаре… – сказала она, чуть вздохнула, и тут он снова поцеловал ее. Только теперь его поцелуй был дольше. Язык Чезаре двигался вдоль ее губ, а затем мягко проник ей в рот. Она тихонько застонала, но не воспротивилась. Глаза ее были крепко закрыты, а рука повисла в воздухе, не касаясь его, будто она не знала, куда еще ее деть. Он на секунду оторвался от нее.

– Все в порядке, – сказал он очень нежно. – Тебе нечего бояться, моя красавица сестра, моя любовь.

Но стоило ему вновь потянуться к ее губам, как она вздрогнула, словно очнувшись от страшного сна.

– Чезаре, нет!

Лукреция пришла в неописуемое волнение, а увидев, что Чезаре не отступает, по-настоящему разозлилась. Теперь она пыталась оттолкнуть его:

– Нет, нет, мы не можем….

Внезапно он отпустил ее, она вскочила и отпрянула от него. Он откинулся на спинку кресла, на его лице играла странная тень улыбки. Она стояла и смотрела на него сверху вниз, прерывисто дыша. Он поднял руки, показывая, что сдается. Этот жест она хорошо знала еще с детства.

– У тебя самые сладкие губы на свете, Лукреция, – как ни в чем не бывало сказал Чезаре. – Они такие сладкие, что заслуживают того, чтобы их постоянно целовали. И только брат, любящий тебя… – он чуть запнулся, – так сильно, как я, имеет на это право.

– Я… Тебе следует уйти. Я… В любой момент ко мне может прийти Санча. Мы договорились вместе заняться шитьем, и будет лучше, если вы с ней не встретитесь.

Чезаре внимательно смотрел на нее. Разумеется, он ни капельки ей не поверил, и она это знала.

– Очень хорошо. – Его взгляд упал на смятый документ, который лежал перед ними на маленьком деревянном столике. – Но сначала ты должна подписать это.

Она посмотрела на свое заявление, лес острых букв, написанных идеальным почерком. Затем взяла ручку и быстро, без раздумий, окунула ее в чернила и написала свое имя. Лукреция Сфорца Борджиа. И поставила изящный росчерк.

– Вот видишь, я ведь говорил, что ты сразу почувствуешь себя лучше. – Чезаре потянулся за документом. Она ничего не ответила, но вместо того, чтобы отдать его брату, кинула на стол.

– Бери. И отдай его сразу папе. Он будет очень рад. Мне… мне нужно побыть одной, – сказала она. Свою ложь про Санчу она уже позабыла. – Я хочу, чтобы ты ушел. – И по тому, как дрогнул ее голос, Чезаре понял, что лучше не медлить.

Он встал.

– Ничего особенного не произошло, Лукреция. Просто миг любви, вот и все. – Хоть слова его лились беспечно, что-то в нем выдавало напряжение. Он направился к двери, двигаясь будто в трансе. Напоследок он обернулся и сказал: – С тобой точно все будет хорошо?

Она кивнула. Но, опустив голову, обратно не подняла.

Дверь за ним закрылась, а она все сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол. Потом поднесла пальцы к губам, будто ожидая почувствовать на них горящую отметину, которую он мог там оставить. Затем скользнула пальцем в рот.

– Пантисилея! – крикнула Лукреция, вскочив на ноги. – Пантисилея!

Фрейлина прибежала быстро.

– Что? Что случилось, госпожа? Что с вами?

– Дело сделано. Заявление подписано. Кардинал Валенсии… – Она запнулась, покачала головой. – Я хочу, чтобы ты упаковала кое-какие мои вещи. И скажи главному конюху, что еще до того, как стемнеет, нам нужны лошади и кареты, пусть готовит. Никому ни слова!

– Мы уезжаем? Куда?

– К южным воротам.

– Но куда мы держим путь, госпожа?

– В Сан-Систо. Я более не замужняя женщина. Мы едем в монастырь.

Стояла середина июня. Изнуряюще жаркие дни, наполненные душным летним ароматом, тянулись долго, и лишь легкий бриз приносил облегчение. Глубоко в подвалах огромного дворца слуги спускались в ледяные ямы, чтобы добыть заветные кубики для изготовления лимонного шербета или охлаждения летних вин. Выдался отличный урожай, рынки ломились от фруктов, а абрикосы таяли во рту словно мед. Полноводная река искрилась под лучами солнца, и пока неторопливые лодочники, обнаженные по пояс, вели медлительные баржи с древесиной и продуктами от одной пристани к другой, вдали от центра города пастухи лежали в полудреме в траве среди развалин, пока их стада умиротворенно паслись на руинах древней истории.

В своих виноградниках недалеко от старых бань Диоклетиана Ваноцца наблюдала за приготовлениями к семейному обеду. Новости о недавнем отъезде Лукреции опечалили всех, но она мало чем могла помочь. Дочь забрали у нее и отдали Адриане, когда той едва исполнилось шесть лет, и, в отличие от Чезаре, они так и не сумели сблизиться. Какой бы болезненной ни была эта потеря, Ваноцца научилась жить с ней. Однако теперь она с новой силой ощутила ее: девочка, которая убегает в монастырь, где провела все детство, потому что ее брак рассыпался, нуждается в материнской заботе. Она написала ей осторожное письмо: «Я понимаю, что ты должна исполнять желания отца, но порой это очень непросто. И я как никто другой знаю это. Если тебе потребуется моя помощь…»

А внизу поставила обычную подпись: «Твоя несчастная мать, Ваноцца Каттанеи».

Но ответа снова не последовало. Она слышала, что Александр впал в бешенство из-за того, что Лукреция уехала, не спросив его разрешения, и послал за ней когорту папских войск, чтобы те привезли ее домой, но они вернулись ни с чем. Настоятельница доминиканского монастыря Сан-Систо была настроена решительно. Она встретила их у ворот и вместо щита заслонилась именем Божьим.

– Молодая женщина ищет здесь убежища. И не нам отказывать ей в этом праве. Скажите его святейшеству, что мы защитим ее, пусть даже ценой своей жизни, и будем заботиться о ней, пока она не почувствует, что готова уйти.

Даже Александр VI не мог взять штурмом монастырь и выйти сухим из воды.

А люди, задыхаясь от восторга, пересказывали друг другу последние сплетни. Дочь папы стала монахиней! Брак – или то, о чем лучше помалкивать – направил ее к Богу, и папа вне себя, ведь он не может забрать ее из монастыря.

– Грязная клевета! – вспылил Александр, когда вице-канцлер Сфорца высказал озабоченность происходящим. – Я отправил туда дочь сам – пока ваш упрямый племянничек не соизволит объясниться, для нее там самое место. Может, вам следует сказать ему об этом. Или это сделать мне? Не могу поверить, что вы и герцог Милана ставите его мелкие проблемки превыше глубокой и несомненно полезной дружбы наших семей.