Чтение онлайн

– Я знаю.

– Сделки с папой всегда одинаковы: он предлагает тебе теплые одежды, но стоит тебе их накинуть, как оказывается, что в подкладку вшиты острые лезвия. Я не в силах противостоять ему. Если ты уедешь, я не смогу гарантировать твою безопасность.

– И это я знаю.

Король вздохнул. В прошлом он никогда не тратил столько времени на своих незаконнорожденных племянников. Ему казалось, будто они испорчены дурным влиянием своего отца. Вполне естественно, что в итоге они нашли себе место в еще более коррумпированной семье. Однако брак с девицей Борджиа неожиданно превратил Альфонсо в достойного человека. Его собственная, не отличавшаяся красотой, дочь Джейн недавно вышла за бретонского дворянина, человека без харизмы и амбиций. Теперь она уже не вернется в Неаполь. Что ж, дай Бог ей долгой и счастливой жизни. Сам он едва ли может рассчитывать на такое.

Как только решение было принято, Альфонсо поскакал в сопровождении вооруженной охраны на север, миновал Рим и направился прямиком в Сполето, ставший теперь для Лукреции и Джоффре домом. Город, и без того благодарный папе за защиту (особенно учитывая, как жестоко лишили этой защиты другие поселения), хорошо принял и новую правительницу, воплощение изящества и трудолюбия. Теперь, когда к ней присоединился муж, они могли вместе выезжать на осмотр более отдаленных земель подвластной им территории.

Изнуряющая жара сменилась чудесной мягкой осенью, леса окрасились золотом. Впервые за время их брака Лукреция и Альфонсо стали хозяевами собственной жизни. Оба знали, что эта свобода не может длиться вечно, но тем слаще она была. Их тепло приветствовали везде, где бы они ни появлялись: герцогиня Бишелье, может, и принадлежала роду Борджиа, но правила куда мягче и решения принимала исключительно справедливые. Кроме того, кто устоит перед женщиной, которая вот-вот родит и при этом так явно наслаждается жизнью?

К тому времени, как их вызвали обратно в Рим, до родов оставались считанные недели.

Александр, отсылая своих детей, всегда чувствовал себя без них одиноко. Теперь он тоже был сражен красотой дочери. В последние недели беременности она стала сильно походить на свою мать. Где бы она ни появлялась, комнату озарял свет. Ребенок был таким крупным, что при ходьбе ей для равновесия приходилось чуть откидываться назад и придерживать спину, а когда она садилась, то всегда издавала короткий смешок, будто сама едва могла поверить, что оказалась в таком положении. Все это вызывало в памяти папы бурю воспоминаний: набухшие груди Ваноццы, блеск ее кожи, ее томная усталость. Пережив все это с ней впервые, он так воодушевился, что едва мог дождаться, когда она родит, чтобы они могли заняться следующим ребенком. Даже Джулия с ее исключительной красотой никогда не разжигала в нем подобного пламени. Ваноцца будто была создана для того, чтобы рожать детей, во время беременности красота ее расцветала, и до сих пор воспоминания об этом затрагивали самые тонкие струнки его души. Что ж, а почему бы и нет? Что плохого в том, что стареющий мужчина вспоминает о победах своей молодости? Видит Бог, он любит дочь всем сердцем, и совершенно естественно, что ее счастье так сильно его трогает.

А как он гордится ею! Представители папы в Сполето в письмах отзывались о ней как о женщине с пытливым и острым умом, которая всегда внимательно слушает, но в своих решениях полагается лишь на себя, отметая любые сомнительные аргументы. Разумеется, такие наблюдения отдавали лестью, и все же…

Джоффре, напротив, совсем его не радовал. После краткого заключения в замке Святого Ангела он стал мрачным и агрессивным, как обиженный домашний питомец, выпущенный на волю. Он вел себя сносно лишь в присутствии жены, отчасти заменившей ему мать, которой он никогда не знал, то наказывая его, то умасливая. Сама же Санча, несмотря на все превратности судьбы, не утратила аппетита к жизни и по-прежнему не умела держать язык за зубами. В мире, где никто не говорил ни слова правды, ее искренность казалась весьма освежающей.

А во дворце Санта-Мария-ин-Портико только и говорили что о родах да детях. Для кухни закупили голубей и молодых ягнят. В комнату под изображение святой Девы Марии поставили позолоченную колыбельку, подготовили свежее вышитое белье, оставив на нем место под инициалы. Утром тридцать первого октября Лукреция вышла с Альфонсо на прогулку в сад. По возвращении она почувствовала острую боль, а затем у нее отошли воды, да так много, что юбка промокла насквозь. Альфонсо в панике побежал за помощью. Повитухи и еще кое-кто из женщин слетелись, словно стая птиц, выгнали его, взяв на себя все заботы о Лукреции, и помогли ей дойти до комнаты. На протяжении следующих нескольких часов ничего не происходило, и тогда главная повитуха принялась массировать ей живот с ароматическими маслами, пытаясь опытными пальцами вызвать роды. Когда солнце склонилось к закату, начались схватки. Дворец наполнился криками Лукреции, и папа, которому сообщили, что дело пошло, едва он вышел из комнаты заседаний с новым – гораздо более покладистым – испанским послом, готов был поклясться, что сам чувствует ее боль. Он отказался от еды и питья и приказал всем в Ватикане молиться за то, чтобы роды прошли успешно.

Рано утром первого ноября, после особенно тяжелых схваток, которые порядком утомили всех присутствующих, герцогиня Бишелье родила здорового голосистого мальчика. Он надолго припал к груди кормилицы, а потом вновь оказался на руках довольной матери.

Ребенка назвали Родриго в честь его уважаемого деда, и когда на город опустились ранние зимние сумерки, Лукреция уже спокойно спала с осознанием того, что брак ее теперь спасен, ведь она родила наследника династии Борджиа в Италии.

Папа римский, со своей стороны, пребывал в таком восторге, будто это он стал отцом. Он провел праздничную мессу в благодарение Господу, а затем позвал Буркарда. Он уже устроил членам семьи две свадьбы, три помолвки и развод – теперь настало время и для крещения. К счастью, в Ватикане как раз имелась капелла, отлично подходящая для этого события.

Поговаривали, будто кузнец, который изготавливал для Катерины доспехи, был приглашен к ней в спальню с тем, чтобы, не дай Бог, не ошибиться с мерками. Все, кто видел ее при оружии, хором утверждали, что покрытый гравировкой нагрудник точно повторял контуры ее женственного тела. Еще говорили, что порой под нагрудник она надевает лишь шелковую сорочку, которая развевается на ветру, когда она шагает по полю битвы, позволяя союзникам и врагам взирать на ее симпатичные бедра.

Вполне возможно, все это было правдой, ведь, как известно, десять лет назад, когда город Форли восстал против ее правления, мужа ее убили, а детей взяли в плен, ей удалось бежать и пробраться в крепость, где она гордо прошествовала на зубчатые стены, задрала свои юбки и прокричала стоявшим внизу заговорщикам:

– Думаете, меня волнует, что вы с ними сделаете? Смотрите, у меня есть все, чтобы наплодить еще!

Ей было двадцать шесть, и к тому времени она уже прославилась. Как незаконнорожденная внучка великого воина Франческо Сфорцы, она виделась отличной невестой для отпрысков лучших семей Рима. Ей едва исполнилось девятнадцать, когда смерь папы Сикста IV вызвала волну кровавой резни по всему городу, направленную по большей части против ее собственного мужа, племянника и любимчика папы. Когда толпа атаковала дворец, Катерина, будучи на седьмом месяце беременности, вскочила на коня и поскакала по охваченным смутой улицам через мост к замку Святого Ангела, захватила его и удерживала, пока мужа не вернули в город. Этим и многими другими яркими деяниями она заработала себе прозвище Воительница. Многие женщины нашли бы его оскорбительным намеком на мужеподобность тела, не только темперамента, но Катерина Сфорца гордилась собой. Ей было чуждо жеманство или кокетство. Очень быстро она обнаружила, что управлять мужчинами лучше с помощью страха, не лести.

В тридцать шесть она пережила уже трех мужей и родила девять детей, первому из которых было около двадцати, а последний был еще младенцем. Она подавила несколько мятежей, а о ее мстительности слагали легенды. Когда убийцы ее первого мужа бежали из города, она вместо них наказала их восьмидесятилетнего отца. Желая продемонстрировать свою жестокость, Катерина велела привязать больного старика к доске головой вниз, прицепить ее к лошади и пустить галопом по выложенной брусчаткой мостовой. Но если к врагам она была беспощадна, то когда мужчина ей нравился, она превращалась в настоящую соблазнительницу, ни дать ни взять сирена с мягким голосом и кожей нежной, как соболиная шкурка. Поговаривали, что красотой своей она обязана темным дарам природы: собственноручно приготовленным мазям, маслам и пилюлям, рецепты которых хранились в книге, по ночам убираемой под подушку. Она могла сделать темную кожу бледной, черные волосы светлыми и выбелить самые желтые зубы с помощью пасты из мраморной крошки и древесного угля. Она знала, как помочь забеременеть и как избавиться от нежеланного плода. Ходили слухи, что на полках у нее стоят афродизиаки, яды и духи, но только она знает, в какой бутылочке что налито, что безопасно, а что несет смерть, ведь они не подписаны. Люди утверждали, что когда она только задумывала кого-то убить, этот человек ощущал ужасную дрожь во всем теле, как будто предчувствуя липкий холод могильного камня.

По крайней мере, так говорили.

Много разговоров ходило о Катерине Сфорце. И хоть люди любят раздувать слухи о скверных женщинах, о ней, как ни странно, рассказывали преимущественно правду.

Во вторую неделю ноября, когда Сикстинская капелла открыла двери для кардиналов, дипломатов и представителей знатных римских семей, пришедших поприсутствовать при крещении любимого внука папы, Воительница из Имолы и Форли (которой, разумеется, не было в списке гостей) диктовала письмо, которое должны были подписать самые видные из ее горожан.