Чтение онлайн

— Почему ты молчишь? Тебе со мной плохо или у тебя есть кто-то другой? — периодически допытывался Маркус, отчаявшись добиться от Леры согласия.

— Нет, мне с тобой очень хорошо. Спокойно. Лучше, чем с кем бы то ни было, — отвечала она совершенно искренне, — я живу с тобой, и никого, кроме тебя, у меня нет, ты сам прекрасно знаешь.

Маркус об этом знал. Лера почти все время проводила дома или в саду у бассейна, а когда она уходила по делам, он всегда был в курсе, где она и чем занимается. Но от этого не становилось легче. Наоборот, с каждым днем он все больше опасался потерять ее, не спал ночами, все думал, уткнувшись лицом в подушку. Он бы отдал все на свете за то, чтобы хоть на миллиметр глубже проникнуть в эту загадочную русскую душу, понять, что чувствует Лера, каждую ночь доверчиво опуская голову на его плечо. И каждое утро ему больно было будить ее, потому что она никак не хотела выходить из своих снов, в которых видела что-то такое, о чем никогда не рассказывала ему. Она читала странные книги по астрологии, философии, мистике, которые находила в местной библиотеке. Это немного раздражало его: он предпочел бы, чтобы она читала на немецком, и он мог понимать то, о чем она думает. Он понимал, что Лера пытается отыскать в этих книгах ответы на вопросы, которые мучают ее. Но что это были за вопросы, Маркус не имел ни малейшего представления.

— Зачем ты читаешь такие книги? — искренне удивлялся он.

— Я пытаюсь лучше понять себя и людей, узнать, зачем мы приходим сюда, живем, страдаем, встречаемся, — отвечала она серьезно. — Вот ты, например, знаешь, зачем мы встретились? И где встречались раньше?

Маркус понимал, что люди обычно встречаются, чтобы вместе работать, жить, растить детей. Но это было явно не то, что его подруга имела в виду. А что значит, «где встречались раньше», он вообще не представлял. Маркус никогда не задумывался о проблемах реинкарнации.

Чтобы стать Лере ближе, что-то понять в ее туманном внутреннем мире, он взял в библиотеке несколько книг, которые пролистывал когда-то, еще будучи студентом: «Братья Карамазовы», «Война и мир», «Преступление и наказание». Сейчас он читал их совсем по-другому: внимательно, вдумчиво, то и дело возвращаясь к уже прочитанному. Даже начал потихоньку учить русский язык. Несмотря на это, он мало что понял, кроме, пожалуй, того, что многие русские имеют, вероятно, какую-то чудинку, толкающую их на гибельные поступки и в водоворот роковых страстей… Никакой логики — только необъяснимые проявления чувств, взрывы эмоций! Он узнавал эту странность в Кандинском, по которому уже больше сотни лет сходила с ума Европа, в негармоничной музыке Шостаковича, в огненном танце Нуриева… Было отчего сломать голову!

Лера и Маркус сходились только в одном — в их общей любви к античному искусству, древней истории, мифологии. У Маркуса была великолепная подборка книг по этим темам, к тому же в этой области он был действительно знаток и редкий специалист. Вечерами он часто рассказывал Лере об особенностях древнегреческого скульптурного портрета или об архитектуре Древнего Рима, о фресках, камеях, барельефах… Лера слушала очень внимательно, что-то уточняла, переспрашивала. Это были редкие моменты, когда Маркус был спокоен. Вместе они ездили в Париж, чтобы рассматривать в Лувре великолепные образцы древнего искусства.

Нащупав эту тонкую ниточку эмоциональной связи, Маркус стремился всячески поддерживать интерес Леры.

— Мечтаю, чтобы в моей галерее был твой портрет, написанный каким-нибудь известным современным мастером, который останется на века, как шедевр искусства, — признавался он, — вот только не знаю, кто бы мог нарисовать тебя так, чтобы передать твою истинную суть, а не внешнюю оболочку. Нарисовать твою загадку…

— Наверное, где-то есть такой мастер, — смеялась она, — но всему свое время.

Каждый день Лера встречала его, приходящего с работы, с неизменной застенчивой улыбкой и горячим, вкусным ужином, хотя он строго запрещал ей готовить, убираться в доме, долго работать за компьютером. Маркус хотел, чтобы его любимая женщина цвела, не омрачая свою жизнь бытом и пустыми проблемами. На день рождения он купил ей новый красивый автомобиль и настоял на том, чтобы Лера научилась водить. Она сначала упиралась, а потом ей даже понравилось. Несколько раз в неделю Маркус приносил в дом охапки свежих цветов, как это принято у русских. Он дарил ей самые изысканные серебряные кольца и браслеты, которые только мог найти. Золота она не переносила. Раз в несколько месяцев он разрешал ей уезжать в горы к ее странной подруге, которая жила во французской провинции жизнью затворницы и предпочитала общество лошадей человеческому. Каждый день он говорил Лере много романтических слов и устраивал дома вечера с шампанским при свечах. Он сочинял красивые стихи, устраивал розыгрыши, делал все, что было в его силах, чтобы только любимой было хорошо с ним. Но ее улыбка оставалась такой же загадочной и печальной, как будто глубоко внутри она хранила какую-то тайну, которую он никогда не сможет постичь.

— Лерка, это я. У меня горе. — Голос в трубке прозвучал бесцветно и пронзительно одновременно.

— Ню, что случилось? — Лера опустила книжку на колени и озабоченно посмотрела в окно. Как и во времена Гете, там было ветрено и сумрачно, накрапывал дождь. Тоска еще сильнее сжала сердце.

— Гала умерла…

— Что? Как? Не может быть… — От волнения Лера едва не выронила трубку. Первым порывом было бросить все и бежать к Ню, как это было когда-то в институтские времена, в Москве. Но Анна только глубоко вздохнула и помолчала. К удивлению Леры, она не рыдала, не билась в истерике, наоборот, говорила очень спокойно и сухо. Только слова подбирала гораздо медленнее, чем обычно. И была какой-то отстраненной, как будто не о Гале говорила, а о ком-то постороннем.

— Позвонила мама. Ей сообщили… Гала уже несколько месяцев жила с дочкой и няней в Египте. Ты же знаешь, она неугомонная… Начала заниматься подводным плаванием: акваланги, снорклинг. Влюбилась в подводные рифы, рыб, морские растения. Ты представляешь, она же всегда панически боялась воды, даже тонула на юге в детстве… — Анна всхлипнула и помолчала. — А тут — подводное плавание! Как преодоление, очередное доказательство себе, что ли? И утонула… Тела не нашли, говорят, унесло течением в море… Видели только, как она заходила в волны с аквалангом, где-то на коралловых рифах… Кислорода было минут на сорок. Так и не вернулась.

— А ты? — Лера очень боялась этого вопроса.

— Поеду в Москву. Там собираются родственники. Привезут ее дочку…

— Я могу тебе чем-то помочь? Хочешь, поеду с тобой?

— Нет, не стоит. Хочу побыть одна. Пожить немного в Москве… Так давно не была там! Я не могу в это поверить. Мне кажется, это все неправда… — Тут Анна наконец расплакалась. — Я тебе позвоню, когда вернусь.

— Хорошо… Дай знать, если что-то будет нужно!

После разговора Лера некоторое время сидела не двигаясь, потрясенная новостями. Известие о смерти Галы было похоже на удар молнии прямо в сердце. За десять лет знакомства с Анной Гала стала полноправным членом их маленького братства, постоянным спутником любых затей и разговоров. В памяти всплыла ее единственная фотография, которая хранилась у Анны: задорный чертенок с хитрыми блестящими глазами. Вечная беби-вумен. Не может быть, чтобы ее больше не было… Лера тихо заплакала. Ей почему-то снова вспомнился Вознесенский, о котором вот уже несколько лет не было ни слуху ни духу. Она намеренно не интересовалась его судьбой, хотя среди приезжавших из России наверняка могли быть общие знакомые, которые знали, как у него дела. Жив ли он вообще? Какой-то внутренний голос с уверенностью отвечал утвердительно, хотя сердце при любом напоминании о Станиславе начинало ныть и стремительно колотиться. Он часто снился ей в последнее время. Как будто протягивал к ней руки, но неизменно не мог дотянуться… Точно невидимая ниточка все еще продолжала их связывать, вопреки всем попыткам Леры ее оборвать.

Две недели Ирена была в состоянии, близком к отчаянию. Она не находила в себе сил выйти из дома в магазин. Она не могла заставить себя даже встать с постели, чтобы умыться и причесаться. Она только медленно пила одну бутылку виски за другой и не находила ни в чем утешения. У кровати уже выстроилась целая батарея бутылок, которые Ирена ненавидела и выбросить которые не хватало сил. По всей комнате были разбросаны изорванные в клочья листы бумаги, незаконченные чертежи, сломанные карандаши, сигаретные окурки. Ирена пыталась нарисовать несколько эскизов моделей для арабской коллекции Эжена — и не могла.

Сначала ей казалось, что это просто случайность, она вслух и про себя призывала вдохновение, заливая в себя очередную дозу алкоголя. Она вспоминала по очереди всех святых, богов, умерших родителей, пророка Мухаммеда — но никто не слышал ее молитв. На бумаге оставались только жалкие каракули. Рука отказывалась повиноваться приказам ее истощенного мозга. Впервые в жизни Ирена настолько остро почувствовала оглушительное чувство абсолютной творческой пустоты, оно наваливалось черным комом, давило изнутри, начисто лишало эмоций. Нарисованные линии оставались бездушными, в них не было самого главного — искры, находки, превращающей обычный кусок материала в затейливую дизайнерскую вещицу.