Чтение онлайн

На следующий день Аксель сдержал слово, поехал с Йенни в Мальмё. На протяжении вечера она так часто благодарила его, будто он и впрямь сделал для нее что-то поистине выдающееся. В ответ Аксель лишь качал головой, отмахивался добродушно от ее тихих искренних «спасибо».

В кинотеатр ребята попали перед самым началом фильма. К их приходу зал был уже забит, поэтому, не найдя мест рядом, они расселись по первым попавшимся свободным сиденьям. На банкет после сеанса не остались – скорыми шагами юркнули к выходу после финальных титров, кинулись в теплые объятия улиц весеннего Мальмё.

Они шагали по историческому центру города, обсуждали фильм и поедали купленную в крохотном фургоне картошку фри. Она оказалась такой соленой, что жгла губы, и соль крупными бисеринами облепливала пальцы. Но тем не менее и Аксель, и Йенни сошлись во мнении, что картошка была вкусная.

В отличие от обсуждения еды, в обсуждении фильма Аксель участвовал крайне пассивно. Он намеренно говорил так мало, как мог, но не столько из-за того, что стеснялся своих почти нулевых знаний о кинематографе, сколько потому, что ему намного больше нравилось слушать Йенни. Он удивлялся тому, как много разнообразных деталей она подметила, как пересказывала ему сцены почти покадрово. Иногда, стоило ей заговорить о том или ином эпизоде, Аксель терялся, даже спрашивал себя, об одном и том же фильме они говорили или нет.

Притом рассказывала Йенни и о понравившихся или непонравившихся ей визуальных приемах, и о влиянии на творчество Долана других режиссеров, и о всевозможных интерпретациях цветов, символов, неслучайно брошенных фраз с такой детской простотой, с таким подкупающим простодушием, что невозможно было не слушать. И глаза у нее горели ярко-ярко, как две кометы, и голос дрожал от эмоций. Поразительным Акселю казалось это сочетание сильной, всеобъемлющей страсти и глубокого, смиренного уважения к кинематографу.

И все же часто Йенни, решив, что говорит слишком много, вдруг замолкала резко, глядела пристыженно в свой полупустой кулек с картошкой. Тогда Акселю приходилось либо выражать уже свое мнение, либо задавать вопросы, и только потом Йенни, выслушав его внимательно, робко начинала говорить вновь.

Аксель шел совсем рядом, почти касался своим плечом ее плеча и жадно ловил каждое слово. Он не хотел, чтобы она останавливалась. В тот вечер Аксель смотрел на нее и думал о том, как мечтает взглянуть на мир ее глазами, почувствовать его так, как чувствовала его Йенни. В тот вечер он верил – это почти удалось. Йенни хрустальным шепотом рассказывала ему об эмоциях, что заполняли ее, опустошали ее, когда она проживала разворачивающиеся перед пронзительным глазом камеры жизни: будь то судьба кулаков во времена коллективизации, монолог о потерянной в Невере любви, памяти и беспамятстве на Хиросиме или история о запутанных, жестоких детско-материнских отношениях.

Когда ребята вернулись в Истад, Аксель, прежде чем оставить Йенни одну на невысоких каменных ступенях ее дома, вдруг сказал, замерев вполоборота:

– Ты знаешь, я бы все отдал за то, чтобы у меня в жизни хоть к чему-то была такая же страсть, как та страсть, что у тебя есть к кино.

Йенни улыбнулась, опустив взгляд на свои холодные смирные руки, и голова ее качнулась пару раз из стороны в сторону.

– А как же рисование?

– Нет, это другое, – ответил Аксель со вздохом. – Даже близко не то. Я этим не живу и не болею.

– То, что ты не задалбываешь всех разговорами о рисовании, еще не значит, что это не то же самое, – усмехнулась Йенни. Она неуверенно подняла глаза на Акселя – хотела увидеть его реакцию на свои слова.

– Нет, я просто… знаю, что это другое. – Аксель не улыбался, говорил с предельной серьезностью: – Я уверен, что когда-нибудь приду на твои фильмы в кино или, может, мне выпадет шанс увидеть хотя бы один из них на фестивале где-нибудь в Каннах или в Венеции. И я готов поспорить, что после финальных титров в зале еще минут пять или десять будет царить тишина, прежде чем все начнут хлопать. Ну знаешь, зрители будут в таком восторге, что не сразу оклемаются и не сразу поймут, что ты вообще с ними сделала.

На улицу опустилось молчание. Было слышно только, как перешептываются между собой кустарники, как гудят фонари.

– Спасибо. – Йенни поджала губы, свела брови вместе и, приподнявшись на носочках, обняла Акселя. Он бережно опустил руки ей на талию и уперся подбородком в ее плечо, обтянутое влажной от недавно моросившего дождя курткой. – Мне… я подобное, наверное, даже от Луи не слышала. Правда, спасибо.

– Да не за что, – отозвался Аксель, выпуская Йенни из объятий. Он широко улыбнулся: – Обещаю, что в Каннах буду рукоплескать тебе громче всех.

Первые недели мая ворвались в Истад вереницей теплых солнечных дней. Деревья стояли в цвету, украшая улицы изумрудной зеленью листвы и свежестью распустившихся бутонов. В воздухе звенело предчувствие лета.

Йенни с Акселем теперь проводили больше времени вместе, чем когда-либо: помимо постоянного общения в школе, они часто созванивались вечерами по «Фейстайм» под каким-нибудь тривиальным предлогом, а потом банальная болтовня перерастала в оживленную многочасовую беседу. А днем, в свободное от уроков время, кто-нибудь из них обязательно решал, что они не успевают по проекту и предлагал встретиться в кофейне в центре города или в библиотеке. Конечно, и тогда общение в итоге сводилось к бурному обсуждению чего угодно, но никак не маркетинговой стратегии для продвижения новой продукции Coop’a.

В один из таких майских дней Аксель сразу после обеда отправился к Йенни домой. Он шел, отстраненно разглядывая вывески кафе и магазинов, пестреющие клумбы, по-летнему разодетых людей.

Когда пронзительная трель дверного звонка оборвалась, Аксель сделал крохотный шаг назад, спрятал в карманах руки. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла Йенни. Она, казалось, только проснулась. Ее лицо припухло, угольные вихри волос торчали в разные стороны.

– Привет. Я не помешал?

– Привет! – Йенни подалась вперед и обвила шею Акселя руками. Он провел теплыми ладонями по ее белоснежным, покрытым гусиной кожей плечам, крепко обнимая в ответ. – Я тут неожиданно заснула. Думала, вздремну минут на тридцать, а проспала полтора часа.

Йенни отстранилась и стыдливо оттянула подол выцветшей, некогда небесно-голубой майки, которая едва прикрывала короткие пижамные шорты Hello Kitty.

– Да и я прийти должен был чуть попозже, – сказал Аксель, отведя смущенный взгляд от лица Йенни. – Просто у меня новое расписание на работе, я сегодня смог пораньше освободиться.

– Так это ж здорово! Проходи.

Йенни отошла в сторону, пропуская гостя в дом. Аксель встал посреди прихожей, бегло оглядел знакомую комнату – светлые стены, обклеенные тканевыми обоями, воздушные кремовые шторы, ниспадающие с декоративных карнизов. С белоснежного потолка свисала люстра с плафонами из хрусталя. Львиную долю пространства прихожей занимал громоздкий дубовый шкаф для верхней одежды. А арку, ведущую в коридор, с обеих сторон украшали пилястры цвета слоновой кости.

– Прежде чем мы начнем свое приобщение к «увлекательнейшему» миру маркетинга, скажи, ты голоден? Конечно, на кулинарный шедевр от меня не рассчитывай. – Она улыбнулась, разводя руками. – Но я могу взять нам наверх «Орео», лакричные конфеты и немного фруктовых чипсов. Хочешь?

– Нет, все нормально. Я уже обедал.

Йенни пожала плечами:

– Как хочешь. Скажи, если проголодаешься.

Ребята прошли вверх по лестнице. Распахнув дверь в спальню, Йенни торжественно изрекла:

– Добро пожаловать в мою обитель. Чувствуй себя как дома.