Чтение онлайн

— И про лёдволков? — тут же ухватила главное Крада. Что-то такое Лесь говорил давеча, точно!

— Ага, — кивнул он. — Я вчера её еще раз пытал. Она сначала все губы поджимала, а потом-таки разговорилась.

Вредный парень замолчал, отвернулся, будто снег с волчьего полушубка стряхивает, а сам незаметно в сторону девушки косился, наблюдал, выведет ли ее из спокоя.

— И? — не стала корчить из себя равнодушную Крада, не до игрищ сейчас. Да и Волег сорвался с места, принялся круги над ними наматывать, он всегда так делал, когда волновался.

Крада, честно говоря, не знала толком — что понимает он в теле птицы, а что и не разумеет вовсе. Только один раз он ей об этом сказал, когда говорить еще мог: «Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее».

— Что с лёдволками-то? — повторила она. — Или тебе язык приморозили?

И увидела в глазах Леся разочарование: девушка не приняла обычной игры, предшествующей любениям: кто на кого симпатичнее надуется.

— Бабка говорит, что приходят они и еще другие разные, перед самым солнцестоянием, если в деревне в этот год несправедливость страшная случилась.

— Какая? — не поняла Крада. — Страшная — это как, по твоему?

— Не по-моему, а по-бабкиному, — ответил всё ещё недовольный Лесь. — В том-то и дело, что никто не знает — какая. Скрытое, под снегом или землей спрятанное.

— Неупокоенный? — догадалась Крада.

— А ты сама попробуй с ней поговорить, — предложил он, и как-то Крада поняла, что неспроста. Очевидно, бабка Леся не сильно-то любила болтать. — Не знаю, что она там себе думает. Сказала только, что он так сильно лютует, когда несправедливость не наказана. Когда кто-то не своим путем пошел, заблудился, а правды не признал.

— Это она про Морок? — опять попыталась угадать девушка.

— Не-а, — с непонятным торжеством ответил Лесь. — Бабка говорит, что Морок — тот просто морочит, а этот, старший его, укорачивает.

Он дернул плечом.

— Бабка имени не называла. Сказала только: если до самой длинной ночи правда не выйдет наружу, придёт тот, кто свет укорачивает. И заберёт не виноватого, а того, кто ближе.

Волег, сделав круг, сел на верхний прут изгороди. Сел тяжело, как он это делал, когда человеческое в нём перевешивало птичье. Когти сжали дерево — сухо хрустнуло.

— Вот ведь… — выдохнула Крада. — Всё как всегда. Не виноват — да отвечай.

Она оглядела улицу — заборы, дымки над трубами, утоптанный снег. Всё казалось на месте. И оттого особенно неправдоподобным.

— Пошли, — скомандовала.

— Куда? — он выпучил глаза.

— К бабке твоей.

— Сдурела? — Лесь вспыхнул. — Она чужих…

Кречет поднялся над его головой, Лесь проследил взглядом.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Попробую.

Изба бабки Леся снаружи ничем не отличалась от других: почерневшие от времени брёвна, заиндевевшее волоковое окно, высокая шапка снега на крыше. Но стоило Лесю, после недолгого колебания, толкнуть скрипучую дверь, как Краде ударило в нос не привычным запахом сушёных трав и печного дыма, а чем-то резким, терпким, живым.

В сенях пахло, как в лечице батюшки: горечью полыни, кислинкой забродивших кореньев, сладковатой вязкостью смолы. И ещё чем-то… металлическим. Как будто прокипятили всякие лечицкие штучки или натёрли медный таз до блеска. Печь топилась по-чёрному, но дым, видимо, хорошо вытягивало в волоковое окошко — воздух был просто очень тёплый.

Лесь, скинув шапку, сделал шаг внутрь и замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Ба… — выдохнул он. — Ты это… чего?

— Не стой столбом, — буркнули изнутри. — Сквозит.

Голос был густым, низким, как будто звучал не из горла, а из самой груди.

Крада заглянула парню через плечо.

У печи, спиной к двери, стояла старуха… Хотя и не старуха. Женщина была высока и пряма, несмотря на годы. И волосы… Волосы — диво дивное.

Они, длинные и густые, падали ей на плечи и спину не ожидаемыми седыми космами, а потоками живого, переливчатого цвета. У корней — тёмная медь, почти бурое желез. Далее, по длине, плавно переходило в насыщенный, сочный рыжий — цвет осеннего листа, только что упавшего в воду. А самые кончики, ещё влажные, отливали чистым, ярким золотом, как первые лучи солнца на утренней росе.

Бабка Леся держала над глиняной плошкой длинную деревянную ложку и медленно, с выученной осторожностью, размешивала тёмную, почти чёрную жижу.

Крада невольно сделала шаг назад.

— Чего пялишься, — произнесла бабка, не оборачиваясь. Голос был и в самом деле густой, налитой, как хороший мёд. — Лесь, кикимора тебя забери, кому сказала: до солнца в зените в избу ни шагу?

— Забыл, — выдохнул парень. — Но тут такое…

— «Такое» подождёт, пока его не побеспокоят, — отрезала бабка. Она перестала мешать, положила ложку на край стола, сдвинула с огня плошку и наконец повернулась.

Лицо у неё было не просто старое, а древнее. Кожа — пергамент, испещрённый не морщинами, а письменами, смысл которых был утрачен. Но глаза… Глаза были молодые. Ярко-зелёные, как пробивающаяся из-под снега трава, и смотрели они с холодным, безжалостным любопытством.

Теперь стало видно, что на печи перед бабкой стояли ещё две плошки: в одной темнела зола, мелкая, как мука, в другой поблёскивала густая жидкость цвета перестоявшего мёда. На краю лежал частый гребень — костяной, гладкий, явно старый.

— Не мешайте, ждите, коль без спроса явились, — скомандовала она и махнула рукой в сторону лавки, стоящей в тени, подальше от печи и стола. Они с Лесем, который явно то ли очень уважал, то ли побаивался родственницу, послушно сели, даже руки на коленях разом сложили.

Крада, конечно, шею-то тянула, как-то не очень ей нравилось черное варево, хотя как бывшая жрица ничего черноведовского не чуяла. Все и в самом деле напоминало лечицу, в которой батюшка раненых да занеможивших ратаев принимал.

Бабка подула на черную массу, тронула пальцем, убедилась, что та остыла, а затем окунула в нее свой гребень и шмякнула густое варево на голову. Принялась растирать и делала это методично, энергично, будто дёгтем мазала.

Крада даже залюбовалась: неизвестный ей ритуал чем-то завораживал.

— А вы, бабушка, Глухею изводите? — поерзав, решилась наконец спросить Крада.

— Чего? — бабка Леся обернулась, застыв с вымазанным густой чернотой гребнем.

— Ну, Глухею, одну из бесиц-трясовиц?