Чтение онлайн

Да, вчера… Вчера Алеша приехал, когда праздник был уже в полном разгаре. В Наташиной комнате веселилась одна молодежь — Павел Петрович с Лидией Константиновной не «путались» под ногами. Свобода была полная…

Ревел магнитофон, горели свечи, дымились сигареты, лилось вино… шум, гвалт, смех, звон бокалов, и музыка, и ритм, ритм… В круг выходили одни девушки, все, сколько их было, шесть красивых современных девушек, все Наташины подруги, и начиналось упоение танцем — и звуками, и ритмом, и движениями, да еще к тому же всех подзадоривала Милочка Филаткина, одна из лучших Наташиных подруг: «Девочки, давай! Давай, девочки, давай, та-ак, та-ак!..»

В руках у Милы была туфелька — черная лакированная туфелька, новенькая, сверкающая, на широком, немыслимо высоком каблуке, отличная французская туфелька, — и в эту туфельку Мила налила сладкого красного вина и всех по кругу заставляла пить его, а кто отказывался, отбивался, того Мила со смехом, с шутками, но заставляла все-таки выпить, и все пили, пьянели, смеялись… А потом Мила бросила туфельку в сторону (туфли подарили Наташе родители) и вышла снова в круг, но тут как раз закончилась музыка, и кто-то начал перематывать пленку, а Мила подбежала к столу и всем в бокалы плеснула шампанского и заговорила, заговорила…

— Мы выпьем за нашу Динуленьку, за нашу героическую Динуленьку, Милочка Филаткина любит Динуленьку… — С этими словами она подошла к одной из девушек, самой спокойной, с ироничными глазами, и поцеловала ее. — И выпьем за нашу Наташеньку, за нашу умницу, выпьем за ее красивые глазки, за ее красивые ножки, за ее красивые плечики… за Наташеньку, за именинницу!

И опять гремела музыка, и Мила Филаткина, озорно оглядев танцующих, кому-то даже погрозила пальчиком: «Ох, проказница…» — и заговорила радостно:

— Милочка Филаткина любит всех… Милочка Филаткина будет любить всех… Милочка Филаткина забудет всех своих Юр, Слав, Адиков и Эдиков, Рычкиных и Будановых, Павловых и Вальковых, всех этих Саш, Феликсов и Лёнь — забудет Гумера и даже Бореньку, — «И даже Шуриков и Аликов», — подсказал кто-то Миле, и она весело рассмеялась: — Да, да! И будет любить вот этого пупсика, вот этого карманного усатенького тараканчика… — Мила подошла к тахте, на которой сидел незнакомый Алеше парень с усами на манер английских или молдавских усов, наклонилась к нему, поцеловала в губы и прочитала из книги, которую тот держал в руках:

Долго ль будешь скорбеть и печалиться, друг,

Сокрушаться, что жизнь ускользает из рук?

Пей хмельное вино, в наслажденьях усердствуй,

Веселясь, совершай предначертанный круг!

Девочки, — сказала Мила, — это Хайям. Это любимец вот этого усатенького. — Она снова поцеловала его. — Вот этого моего тараканчика. — И, опять поцеловав его, она села к нему на колени:

Жизнь — мираж. Тем не менее — радостным будь.

В страсти и опьянении — радостным будь.

Ты мгновение жил — и тебя уже нету.

Но хотя бы мгновение — радостным будь.

Она прочитала это даже с укоризной, потому что парень с усами за весь вечер ни разу не улыбнулся, ни разу не поднялся со своего места, сидел унылый и как бы совершенно не по эту, а по ту сторону веселья. В компании был еще один парень, друг усатого, который хоть и не танцевал тоже, но все время повторял: «Нет, хорошо-то как… как хорошо! Как здорово все, как ужасно…»

А потом в компанию — правда, с большим опозданием — пришла новая пара, он и она, он — уже порядочно выпивший, она — как бы уставшая и разбитая, и Мила вновь налила всем полные бокалы, а потом подсела к этой паре и начала говорить, как она любит их обоих; и главное, все повторяла она для парня, она где-то видела его, но где? И действительно ли видела?.. Может, на Ленинградском вокзале, у Рыжего? Нет, не может быть, отвечал тот, вряд ли… так, типичное лицо, типичный современный парень… А Милочка смотрела на него во все глаза, то ли смеясь, то ли насмехаясь, будто уже влюбилась в этого парня…

Вожделея, желаний своих не таи,

В лапах смерти угаснут желанья твои,

А пока мы не стали безжизненным прахом,

Виночерпий, живою водой напои!

— А ну-ка, мальчики, девочки! Ну-ка, выпьем! — Милочка Филаткина разлила по бокалам вино; сама она пила много, не то что бы не пьянея, но не распускаясь и не дурнея в лице. Теперь же, после этого бокала, белки ее глаз слегка накалились, покрылись малиновой, в прожилках, окалиной, изменился и цвет лица — то был свежий, яркий, а тут вдруг посерел, поблек, и это был первый признак, что она сейчас — вот сейчас, сию минуту — пьяна и, значит, будет говорить откровенности… Сквозь туман она взглянула на усатого своего друга, словно удивилась, что он еще здесь, сидит, не провалился никуда, не исчез… и тут она остро ощутила, как же он надоел ей — своим молчанием, своей унылостью, своей неспособностью веселиться, смеяться, быть «здесь», а не где-то «там». И она со злорадством прочитала усатому Хайяма, которого вырвала у того из рук:

Если жизнь все равно неизбежно пройдет —

Так пускай хоть она безмятежно пройдет!

Жизнь тебя, если будешь веселым, утешит,

Если будешь рыдать — безутешно пройдет.

И продолжала:

— Этот вот усатый пусть уходит… Слышишь? Уходи, да, да, тебе говорю… Нет, вы скажите, что они понимают в женщинах, эти мужики?! Сядут, сидят, сидят… А женщине нужно внимание. — Мила нежно погладила свои руки. — Женщину надо уважать, женщину нужно любить… А эти как сядут, с места их не сдвинешь! Ведь он, таракан этот, что думает?! Он думает, что если переспал… Все слышите? Ну хорошо, я переспала с ним, а что толку? Думаете, от тараканьих усов так прямо и хорошо было вашей миленькой Филаткиной?!

Усмехнувшись, она вдруг почувствовала — что-то в ее словах было не так… На секунду ощутила даже стыд или сожаление, а потом махнула на все рукой и вышла из комнаты на балкон.

Ночь, звезды… Сзади, за шторой, музыка, смех… Лишь немного постояла Мила на балконе, а ее уж снова потянуло в комнату, к веселью, к музыке… Она вернулась, и тут же вошла в круг, и снова танцевала до изнеможения, но теперь, танцуя, она потихоньку наблюдала, что там поделывает ее «усатенький». Он сидел все такой же — мрачный не мрачный, но сумрачный, весь в себе, и непонятно было, обижен он на нее или нет, хотя, впрочем, должен бы обидеться. Мила подошла к нему, положила руки на плечи.

— Господи, мне, может, сам бог послал тебя, нежного, ласкового… Ну, прости меня! Ведь ты простил свою Милочку, свою Милочку Филаткину? Простил, простил, я вижу… Ну, расскажи мне!, как ты меня любишь. Ведь ты любишь? Ведь любишь свою Милочку?

— Люблю.

— А как ты ее любишь? Расскажи, как ты ее любишь, ну как, как?!

— Люблю. Очень.

— Нет, не так. Ты расскажи. Ты рассказывай долго-долго… — Она вздохнула, — Поцелуй меня вот сюда. Вот так… А теперь сюда. И вот сюда. Ах, как хорошо… И вот сюда — долго-долго… И вот сюда — нежно-нежно… Ах, какой ласковый, какой нежный мальчик…