Чтение онлайн

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о (встревоженно). Молодой человек… Вы слышите меня? Как вас? Дима…

Д и м а. Да.

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Свежая ель, молодая есть где-нибудь поблизости? Есть?

Д и м а. Есть.

Г о л о с Т р е с к и н с к о г о. Сорвите самую верхнюю кисточку и дайте ему пожевать. Иголок молодых. Как от цинги. Только быстрее, быстрее. И сразу гоните в колхоз. Я еду.

Г о л о с М у с и н а. Сейчас еду. И «скорая» с нами.

Дима отключает радиотелефон.

С о б о л е в (взял ветку, протянутую Димой, смотрит на нее). Сейчас поедем. Сейчас. Я соберусь. Не надо мне помогать. Когда у человека есть цель и воля, его непросто выбить из седла. Расскажи мне лучше что-нибудь, что я о тебе не знаю.

Д и м а (настороженно смотрит на него). А что же тебе рассказать? Может, все-таки сразу поедем?

С о б о л е в. Мы поедем через несколько минут. Мне нужно собрать весь свой запас сил. Раньше говорили — духа.

Пауза.

Расскажи о себе. Ведь меня не будет, и только ты будешь знать об этом ольховнике. Об этом утре. И, может быть, немного будешь помнить обо мне. Знай — с возрастом ты все чаще будешь вспоминать обо мне. Это не потому, что я хороший или плохой. Просто настоящий отец приходит уже к взрослому человеку. Когда его можно «судить», понимать, как товарища. На равных.

Д и м а. Не закрывай глаза! Тебе сейчас это нельзя. (Шепчет.) Общий тонус…

С о б о л е в (тоном приказа, но тихо). Говори.

Д и м а (не сразу). Я, наверно, в классе втором был, когда Женька рыжий крикнул мне во дворе: «У тебя отец не родной». Я даже не поверил, пришел и спрашиваю тебя: «Отец, ты мне родной или не родной?» Ты покраснел почему-то. Мать меня хотела в другую комнату увести, а ты сказал: «Не надо». Потом подумал и спросил: «Реветь не будешь?» Я покачал головой, потому что говорить не мог, слезы душили. Ты взял меня на колени и тихо сказал: «Давай так договоримся. Что бы кто ни говорил, решать нам с тобой. Если мы чувствуем, что ты мне, а я тебе — родной, значит, это так».

С о б о л е в. Смешно, а я вот совсем не помню этого разговора.

Д и м а (встревоженно). Чему ты улыбаешься? Ты где-то далеко… (Твердо.) Папа, я вернусь к ребятам.

С о б о л е в. Хорошо, сынок. А я вспоминаю свой разговор со своим отцом. С твоим дедом. Еще до войны, где он и погиб.

Д и м а. Расскажи.

С о б о л е в. А он мне рассказывал о своем отце, уже моем деде и твоем прадеде…

Д и м а (просительно). Ну расскажи. Хоть немного…

С о б о л е в. Когда-нибудь. А сейчас надо ехать. У меня уже есть некоторая сила, прочность. И что-то вернулось от настоящего того духа. Они помогли мне. И ты тоже. Запомни, сынок, главное для мужчины, для отца — что он должен быть уверен в своем сыне. И вот так от прадедов к правнукам должна переходить эта простая, ясная, мужская уверенность. Она и есть уверенность народа.

Д и м а. Народа? Не громко ли?

С о б о л е в. Нет, не громко. Народ — это гигантский труд, разложенный на миллионы плечей из поколения в поколение. Уходят одни и подхватывают его другие. И несут и несут дальше. Несут, сколько хватит сил и разумения.

Д и м а. Папа… я хочу быть при вашем разговоре. Это будет удобно? Не подумают, мол…

С о б о л е в. Ты действительно мой сын. Когда люди толкуют о деле — нет ни царей, ни плотников, ни церемониймейстеров. Есть только работники. Пора. Я доеду… Я уже готов…

Д и м а (встревоженно). Тебе плохо?

С о б о л е в. Мне хорошо, мне давно не было так хорошо. Если что случится, передай матери, что у нас в доме было двое мужчин. Но это придется тебе передавать не скоро. Я даю тебе мужское слово — и построить, и увидеть, и дожить… Наверно, это, в общем-то, будет нетрудно — каких-нибудь две пятилетки. Ха! Ерунда для такого мужика, как я! Ведь так, сынок?

Д и м а (в тон ему). Ну, конечно, отец, это просто детские игрушки… а не возраст.

С о б о л е в (уверенно). Конечно. Детские игрушки, а не возраст. (Неожиданно.) Ты не скажешь, как врач хотя бы…

Д и м а. Что, отец?

С о б о л е в (после паузы). Почему, только начав жить, ты уже видишь, ты уже чувствуешь, что она кончается?

Дима молчит, опустив голову.

Или нельзя жить с такой скоростью? Может быть, помедленнее как-нибудь? Наверно, есть какие-нибудь лекарства…

Д и м а (серьезно). Для тебя нет. Для тебя еще не изобрели.

С о б о л е в. Да, наверно. Надо просто жить. Вот как живешь, так и живи. И тогда все будет правильно. Чтобы была цель и воля. Ведь так, сынок?

Д и м а (после паузы). Кажется, так, отец.

С о б о л е в (не сразу). Ты не обижайся на меня, Димок… Я иногда бываю излишне жесток, требователен к тебе. Это просто потому, что я сам рос без отца и матери. И у меня нет опыта. Просто я плохой педагог. И вообще у меня мало что получилось в жизни. Но я стараюсь, стараюсь… Это я понял еще в сорок шестом, после войны. (Встает и идет к машине.)

Дима долго смотрит ему вслед. Слышно, как шумно заводится машина, резко набирает скорость, и через мгновение воцаряется тишина.

НИНА КОЛОДИНА.

ЭДУАРД НИКИФОРОВ.

ФЕДОР ПАТРИКЕЕВ.

ПОЛИНА ОСТАШЕНКО.

НИКИФОРОВА.

ПАРЕНЬ В ХАЛАТЕ.

Школьный класс. Он производит сейчас странное впечатление. Запакованные в местами порванную бумагу столы и стулья составлены в углу, почти до потолка. Чистые, свежепобеленные стены. Стекла окон забрызганы краской… Портреты классиков — Чехова, Толстого, Горького — еще не заняли своих мест и пока пылятся на подоконнике… На полу разложен ковер из газет. Только учительский стол — на положенном ему месте, возле доски. Несколько стульев вокруг стола. На доске мелом написано: «Учитесь, детки, надежда наша… Построил школу Фуфыркин Паша». Рядом с этим проникновенным стихотворением чей-то замысловатый росчерк. Тут же, чуть ниже, другая надпись, вполне деловая: «Ребята! Подождите здесь, я скоро. Патрикеев». В классе никого. Наконец дверь приоткрывается, и появляется женщина.