Чтение онлайн

– Разве я такой важный?
– со смехом спросил Терехов.

Лидия Сергеевна громко продолжала:

– Вот у меня в Баку директор был, сквернослов ужасный. Ругался прямо-таки матом. Вообще был грубоватый человек, но добрый и простой. У нас на заводе все его любили. Мы каждое утро, как положено, собирались у него на оперативках. Помню, однажды шла оперативка, а меня он не видел из-за огромного фикуса, который стоял у него в кабинете. Решил, что женщин на оперативке нет. И за что-то там ругнулся, да как! Я сжалась, притаилась, а когда выходили из кабинета, он меня увидел. Выбежал к секретарю, заорал: "Убрать эти цветы к чертовой матери!"

Лидия Сергеевна оглядела стол, посмотрела, слушают ли ее. Ее слушали.

– Между прочим, он ругался, а это не задевало и не оскорбляло человеческого достоинства, - со значением сказала Лидия Сергеевна. Она повернула к Терехову красивое лицо и улыбнулась.
– Понятно?

– Такая тонкая притча и такая тонкая критика...
– Терехов развел руками и сощурил глаза.
– Тяжела ты, шапка Мономаха!

– А что?
– насмешливо спросила Лидия Сергеевна.
– Правда, хорошо, что нефтяную академию закрыли, а то меня за критику начальства теперь бы туда рекомендовали годика на два поучиться. Правда, Виктор Михайлович? обратилась она к Баженову.

Баженов ответил:

– Что вы, Лидия Сергеевна! Я бы первый протестовал. Мы вас в обиду не дадим.

– У нас начальником лаборатории до меня был один товарищ, - продолжала Лидия Сергеевна, улыбаясь.
– Была у него одна особенность - он записывал, что люди говорят. Каждый раз, когда я его ругала, он записывал в записную книжку. Записывал, как я его на оперативке назвала, что про него на партийном собрании сказала. Один раз я его назвала растяпой или раззявой. Он записал. А потом, помню, товарищ Баженов ему сказал: "Ты неспособный и ленивый, не можешь работать начальником лаборатории и можешь это записать в своих записках".

– А я боялся, что он запишет и перечислит, как я его назвал, засмеялся Казаков.

Смеялся Кресс, переводил блестящие глаза с одного на другого, и на его лице было написано: "Какие вы все молодцы!"

Алексей протянул к нему рюмку:

– За вас!

"Вот обида, - подумал Алексей, глядя на Кресса, - нет во мне восточного этого умения произносить тосты. А уж он не знаю каких тостов заслужил..." Он обнял маленького инженера.

Лидия Сергеевна крикнула:

– Хочу выпить за человека, которого мы полюбили. За нашего заводского Алексея Кондратьевича! За его талант!

– Чтобы не уезжал в Москву, оставайтесь у нас, - сказал Малинин.

– За товарища Изотова, - сказал своим грубым голосом Рыжов.
– Он своего добился. И нам неплохо. Жаль расставаться, от сердца говорю.

Алексей был смущен и повторял:

– Спасибо, друзья, спасибо. Я за вас!

И ходил со всеми обнимался.

– А мы за тебя!
– кричал Казаков.

– Товарищ Изотов для завода много сделал, - сказал Терехов, полагая, видимо, чти он должен это сказать, - выпьем за это.

Он произнес этот тост, понимая хорошо, что Алексей уезжает и что больше они, бог даст, не встретятся. Для Терехова все было кончено и перечеркнуто. Завершена реконструкция. Требовался тост, и он его произнес.

– Дорогие друзья, не умею говорить за столом, всегда об этом жалел. За дружбу не благодарят, сами знаете. То, что мы с вами сделали, - сделали. Поэтому за вас выпьем.

– А я вот еще что хочу сказать, - заговорил Баженов, - вот что. Мы сейчас с Андреем Николаевичем сюда с банкета пришли. Принимали делегацию, гостей из разных городов, за гостей тосты поднимали. А здесь мы сидим вроде бы у самих себя в гостях. Это наш праздник, и тосты за нас. И победа это наша. И победа немалая. Выпьем за нее!

– За самих себя как будто и неудобно пить да уж приходится. Пей, Скамейкин, - сказал Рыжов весело.

– Я за тебя, Алексей Кондратьевич, тоже выпью, - продолжал Баженов. Мы с тобой давно знакомы. Хочу пожелать тебе: не сиди в Москве, в институте. Там тебе простору мало. Ты не кабинетный человек, тебе пошире поле деятельности надо. Бери себе опять завод хороший...

– А на самом деле, Леша, что ты дальше делать собираешься?
– спросил Казаков.
– Какие планы у тебя?

– Да предлагают мне главным инженером на хороший завод...

– Так чего ты думаешь?

– Я не думаю, я отказался.

– Значит, не хочешь свой кабинет иметь? Значит, опять в чужой приемной сидеть будешь на диване с шоферами и ждать?

– Опять буду, - весело ответил Алексей.

Терехов сдержанно попрощался и ушел. Он был здесь лишний, его подчиненные подчеркнуто чествовали инженера Изотова. Что-то он проиграл-во всей этой истории с Изотовым, он чувствовал, но что - не понимал и не хотел понимать. Он был из тех людей, которые отметают неприятное.

Казаков, его старый приятель, перестал с ним встречаться вне завода и играть в преферанс тоже из-за этого Изотова. Хорошо, что сегодняшняя неприятная встреча была не встречей, а прощанием.

Малинин украдкой посмотрел на часы и поднялся. Алексей громко спросил через стол:

– Удираешь?

Малинин приложил палец к губам.

– Не хочу портить компанию, Алексей Кондратьевич, пойду до дому. У меня ведь экзамены скоро.

– Мы с тобой сдали экзамен.

– Давай, давай не дури, - вмешался Рыжов, - заучишься. А когда жизнью пользоваться будешь?

– Смотря в чем видеть пользованье. Кому баба дороже всего, кому рюмочка с бутылочкой. Кто просто так погулять любит, на солнышке полежать брюхом вверх.

– Что вы его слушаете?
– закричал Митя.
– Все врет, он к своей Кале драгоценной торопится.

– Счастливый человек, если к драгоценной торопится, - сказал Баженов. Ты, Митя, еще мал, вырастешь - поймешь.

– А вот, Алексей Кондратьевич, ты холостой, Лидия Сергеевна у нас холостая, взяли бы да поженились. А мы бы на свадьбе погуляли, - сказал Рыжов.

– У нас бы тогда остались, по месту жительства одного из супругов, вставил Малинин.

Все закричали; "Правильно!", а Скамейкин сказал; "Горько".

Лидия Сергеевна нахмурилась, посмотрела на Алексея милыми глазами, притененными рыженькими ресницами, и сказала:

– Нет, друзья, Алексею Кондратьевичу другая нужна, не я. Выпьем за нее.

– Спасибо, Лидия Сергеевна, - негромко сказал Алексей, - наверно, стоит пожалеть, что это не вы.

Сидели еще долго, взрослые, много поработавшие люди, слегка охмелевшие, объединенные радостью свершенного дела.