Чтение онлайн

— Ну, у меня так-то другая фамилия, товарищ капитан. — поморщился, поняв, на что намекает ротный.

— А это лишь формальности, Орлов. Семья-то одна. И ты пятно на репутацию ставишь. Дед дважды Герой, дядя дважды Герой страны, боевой генерал, не кабинетный. В кого же ты такой непутевый уродился?

— Видимо, аист домом ошибся, когда меня приносил.

— Ага. Язык длинный, как посмотрю. Ну ничего, мы и не таким рога обламывали. И тебе обломаем. А если ты решил, что тебе поблажки будут — то ничего подобного. Ты здесь на общих основаниях. И дядя-генерал тебе не поможет, уясни это сразу. Ты не у маменьки под крылышком, чтобы жаловаться бегать. Со всеми на равных служить будешь! Заруби себе на носу, что ты здесь обычный солдат, а не барчук, оправленный прохлаждаться. Повтори!

— Так точно, товарищ капитан! Я обычный солдат.

— Вот и не забывай об этом. И с тебя будет особый спрос за каждый лишний чих, уж больно ты наглый. Приехать не успел, а уже в драку влез. И мне плевать, что Толмачев провоцировал. Надо уметь себя в руках держать. Он свое получит, а ты получишь в три раза больше. Неделю будешь драить сортиры.

— Чего?

— Две недели, рядовой! А будешь возникать — языком их вылизывать заставлю. Все, свободен. Встал — развернулся — шагом марш….

Товарищ капитан не соврал. С меня действительно спрашивали в тройном размере за любой косяк. Видимо, чтобы пыл охладить.

Так что первые месяцы стали для меня сущим кошмаром. Бесконечные наряды, мытье полов, туалетов, рытье траншей.

Бег с препятствиями и без, нормативы по рукопашке и стрельбе, марш-броски в полной нагрузке.

А в качестве очередного наказания меня заставили тащить ящик с патронами, и я чуть не сдох к концу седьмого километра.

— А чего ты хотел, Орлов, — ухмыльнулся сержант Степанов, — привыкай. Вдруг завтра война, а отряду нужны патроны? Они из воздуха не берутся. Так что подотри сопли и тащи свою задницу вперед.

Помогало мне только то, что дядя Макс занимался со мной и братом, так что стрелял я хорошо, да и прочие нормативы сдавал нормально.

Но от нагрузок всё равно было хреново. Тело в первые дни болело так, словно его пинали десять человек целую неделю без перерыва.

А еще постоянно хотелось жрать. Просто зверски. Того, что мне давали в столовке, не хватало. Все калории уходили на стадионе и площадке.

Зато на дурь времени не оставалось, да. И агрессии поубавилось. Успокоился я, мозги остыли. Постепенно наладились отношения с парнями.

Ну, со всеми, кроме Толмачева. Он продолжал смотреть на меня с неприязнью, но больше не лез. И рот свой не разевал. Наказаний и ему хватило с лихвой.

А еще мне очень близко пришлось познакомиться с утюгом, нитками и иглой. Форму приходилось подшивать и гладить самому, да.

Исколол все пальцы в кровь, пока сносно научился стежки делать. Трындец. Сразу по дому взгрустнулось, где этим всем занималась мама или прислуга.

А тут самому пришлось руками работать. Но и к этому пришлось привыкнуть.

Что же до Вики, то я по-прежнему вспоминал о ней, рассматривал фотографию, много думал.

Она мне ночами снилась, покоя не давала.

И я действительно понял, что влюбился. По уши. Потому и вел себя как гондон.

На этом фоне сдружился с одним парнем, Мишкой Ионовым. Сидели, болтали как-то перед отбоем.

Он рассказал мне о своей невесте, которая осталась дома. Поделился опасениями о том, что не дождется его из армии.

— Ну и зачем тебя тогда такая девка, которая ноги сдвинутыми год подержать не сможет? На кой хрен тебе жена, слабая на передок?

— Да не гулящая моя Снежка, — скривился Миха. — Хорошая она, верная.

— А чего переживаешь тогда?

— Люблю ее очень, сил нет. Скучаю безумно, вот и лезет в голову всякая чушь. Тревожно.

— Совсем кукуха засвистела от любви и тоски? — подъебнул его со смешком.

— Уж чья бы корова мычала, Мить. Сам-то сохнешь по своей Виктории. Что делать-то будешь?

— Да хрен его знает, — пожал плечами. — Сложно всё, она меня не то что, не ждет, но и вообще видеть не желает. Остается надеяться, что за год остынет и выслушает. Что поймет и примет несмотря на все мои косяки.

— Значит, серьезно настроен?

— Более чем, Мих. Более чем.

Как только мысли разложились по полочкам, стало легче. Я ведь творил херню от непонимания, превратившееся в раздражение, неудовлетворенности и безысходности.

А теперь понял и принял свои чувства как данность.

Крепко Вика меня зацепила, глубоко в душу запала. Поэтому так корежило, плющило и таращило. Как наркомана в ломке.

И к концу армейского года я окончательно понял, что не отпустит уже меня. Мое наваждение оказалось любовью.

Странной, дикой, одержимой, но любовью.

На что надеялся? Ну, хотя бы на то, что Вика успокоилась за год, что мои выходки хоть чуть-чуть стерлись из памяти, на то, что мы сможем спокойно сесть и поговорить.

Но всё рано с приближением дембеля начинал нервничать всё сильнее. Поэтому и поехал с Мишкой в Иркутск. Чтобы чуть-чуть с мыслями собраться перед возвращением в Москву.

Кстати, Снежана его дождалась. Она ждала на перроне с букетом цветов и тут же кинулась к любимому в объятия.

Я даже позавидовал немного. Хотя вру, сильно позавидовал. Мне такой горячей встречи ожидать не приходилось.

Батя у Михи был кадровым военным, всего пару лет назад в отставку вышел. Заметив мое смурное настроение, усадил вечером на кухне, достал бутылку и сказал:

— Ну что, солдат, чего нос повесил? Рассказывай. Что, невеста не дождалась?

Ну и я рассказал, как дело было. Почему-то Петру Сергеевичу признаться было легче, чем кому-то из родных.

Или мне просто надоело держать всё в себе и вовремя попался человек, желающий выслушать.

— Ой дурак, — покачал головой товарищ майор, выслушав меня. — Совсем молодо-зелено. Ну что я могу сказать — извиняться тебе долго придется. Так что суши сухари и затягивай ремень. Попотеть сильно придется, поухаживать за дамой сердца.

В общем, хорошо с ним поговорили, душевно.

А утро началось с побудки в шесть утра и быстрого завтрака. А потом нам с Михой всучили две лопаты, вывели на огород и сказали: копать отсюда и до обеда…