Чтение онлайн

Она действительно улыбается. Где цифровая камера, когда она так нужна? — По-настоящему?

— Да! И Кейли уже в пути, чтобы установить нам адреса NASA.gov… Куда ты идешь? — Я замечаю ее паническое выражение лица, когда она запихивает ноутбук в сумку.

— Домой.

— Но…

— Поскольку компьютеры будут здесь завтра, нет смысла оставаться.

— Но мы все еще можем…

Она уходит прежде, чем я успеваю напомнить ей, что я ее босс — я научусь пользоваться авторитетом, но сегодня не тот день. В любом случае, не слишком возражаю. Потому что, когда за ней закрывается дверь, я снова вскакиваю со стула и еще немного прыгаю вверх-вниз.

Забавный факт: Лучшая подруга Кюри была инженером.

Кажется неправдоподобным, да? Я сижу напротив лучших и самых ярких представителей команды Леви — полного петушиного кластера, естественно, — и думаю: кто бы добровольно стал проводить время с инженерами? И все же это правда, как и конфеты со вкусом индейки, видеоролики о прыщах и многие другие маловероятные вещи.

Даже думать об этом больно, но вот мой наименее любимый факт о Мари: после смерти Пьера она начала встречаться с молодым физиком по имени Поль Ланжевен. Честно говоря, это то, что она заслужила. Моя девочка была молодой вдовой, которая проводила большую часть своего времени, топча урановую руду, как будто это был винный виноград. Мы все можем согласиться, что если она хотела переспать, единственным адекватным ответом должно было быть: «Куда бы вы хотели положить свой матрас, мадам Кюри?». Верно?

Неправильно.

Пресса подхватила эти сплетни и распяла ее за это. Они обращались с ней так, будто она села на поезд в Сараево и сама убила Франца Фердинанда. Они ныли по самым ничтожным поводам: Мадам Кюри — разрушительница дома (Поль разошелся со своей женой за много лет до этого); мадам Кюри порочит доброе имя Пьера (Пьер, вероятно, поздравлял ее с раем физики, где полно ученых-атеистов и яблонь, под которыми сидят Ньютон и его приятели); мадам Кюри на пять лет старше почти сорокалетнего Поля (ух ты!) и поэтому является похитительницей колыбели (вдвойне ух ты!!). Если и есть что-то, что мужчины ненавидят больше, чем умную женщину, так это умную женщину, которая делает свой собственный выбор, когда дело касается ее собственной сексуальной жизни. Это было целое дело: было написано много сексистской, антисемитской чуши, проводились дуэли на пистолетах, использовались слова «польская мразь», а доктор Кюри погрузилась в глубокую депрессию.

Но тут в дело вступает лучшая подруга-инженер.

Ее звали Герта Айртон, и она была эрудитом. Вспомните свою школьную подругу, которая всегда получала одни пятерки, но при этом была капитаном футбольной команды, делала освещение для драматического кружка и подрабатывала лидером суфражисток. Герта известна тем, что изучала электрические дуги — молнии, но гораздо круче. Мне нравится фантазировать о том, как она использует свои научные знания, чтобы сжечь врагов Мари дотла в стиле Зевса, но правда в том, что их взаимная любовь и поддержка в основном сводилась к совместному отдыху, чтобы избежать французской прессы.

Иногда дружба состоит из тихих маленьких моментов и не включает в себя смертоносные молнии. Разочаровывает, я знаю. Но иногда дружба состоит из предательства, душевной боли и двух лет попыток забыть, что ты заблокировал номер человека, чьи заказы на вынос ты запоминал наизусть.

В любом случае. Мораль этой конкретной истории такова: я считаю, что инженеры не все плохие. Но те, с которыми я пытаюсь сотрудничать, часто оказываются нестабильными. Как сейчас, например. Марк, специалист по материалам в BLINK, смотрит мне в глаза и в третий раз за две минуты говорит мне: — Невозможно.

Хорошо. Давайте попробуем еще раз. — Если мы не сдвинем выходные каналы дальше друг от друга…

— Невозможно.

Четыре. Четыре раза за… Хорошо. Все еще две минуты.

Я делаю глубокий вдох, вспоминая технику, которую использовал мой старый психотерапевт. Я посещала ее некоторое время после того, как мы с Тимом расстались, когда моя уверенность в себе была на шесть футов ниже, веселясь с недовольными личинками и мезозойскими окаменелостями. Она научила меня тому, как важно отпустить то, что я не могу контролировать (других), и сосредоточиться на том, что я могу (своих реакциях). Она часто делала такую хитрую штуку: переформулировала мои собственные утверждения, чтобы помочь мне достичь самореализации.

Время терапевтировать Марка, инженера-материалиста.

— Я понимаю, что прошу тебя сделать то, что сейчас невозможно, учитывая внутреннюю оболочку шлема. — Я ободряюще улыбаюсь. — Но, возможно, если я объясню, что нужно сделать с точки зрения нейронауки, мы сможем найти способ достичь золотой середины…

— Невозможно.

Я не опускаю голову, но только потому, что в этот момент в комнату входит Леви, кивает нам в общем направлении и закатывает рукава своего хенли. У него сильные и безумно привлекательные предплечья — и какого черта я вообще их замечаю? Ах. Кейли сообщила нам, что он задержится из-за чего-то в школе Пенни. Которая, я полагаю, носит имя его дочери. Потому что у Леви есть дочь. Обещаю, что перестану повторять этот факт, как только он станет для меня менее шокирующим (то есть, никогда).

Все приветствуют его, и я чувствую толчок в животе. Мы переписывались по электронной почте, но не общались лично со вчерашнего дня, когда я дала ему официальное разрешение на отвращение ко мне — при условии, что он будет делать это профессионально. Мне любопытно посмотреть, как он будет играть. В знак уважения к его нежным чувствам я надела свое самое маленькое кольцо в носовой перегородке и единственное платье от Энн Тейлор, которое у меня есть. Это оливковая ветвь; черт возьми, лучше бы он ее оценил.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — говорю я Марку. — Есть физические невозможности, присущие материалам, но мы могли бы…

Он повторяет единственное слово, которое знает. — Невозможно.

— …Найти решение, которое…

— Нет.

Я уже собираюсь похвалить внезапное разнообразие в его словарном запасе, когда Леви вмешивается. — Дай ей закончить, Марк. — Он занимает место рядом со мной. — Что ты сказала, Би?

А? Что происходит? — Проблема в расположении выходов. Они должны быть расположены по-другому, если мы хотим стимулировать нужную область.

Леви кивает. — Например, угловая извилина?

Я краснею. Да ладно, я же извинилась за это! Я смотрю на него, как на тень перед его командой, но замечаю странный блеск глазах, как будто он… Подождите. Это невозможно. Он же не дразнит меня?

— Д-да, — заикаюсь я, теряясь. — Например, угловая извилина. И другие области мозга тоже.

— И что я ей сказал, — говорит Марк со всей настырностью шестилетнего ребенка, который слишком мал для американских горок, — что, учитывая свойства кевларовой смеси, которую мы используем для внутренней оболочки, расстояние между выводами должно оставаться таким, какое оно есть.

На самом деле, то, что он мне сказал, было — Невозможно. — Я как раз собиралась указать на это, когда Леви сказал: — Тогда мы меняем кевларовую смесь. — Мне кажется, что это вполне разумное решение, но остальные пять человек за столом, похоже, считают его таким же спорным, как понятие глютена в двадцать первом веке. Ропот нарастает. Языки клацают. Парень, которого, возможно, зовут Фред, задыхается.

— Это было бы значительным изменением, — хнычет Марк.

— Это неизбежно. Нам нужно сделать правильную нейростимуляцию со шлемами.