Чтение онлайн

Свидетели… Медведев Игорь Николаевич… Петров Дмитрий Иванович… Соколовская Ирина Николаевна…

И я вдруг взревела в голос, всхлипывая, уронив голову на сложенные на столе руки. Лида вздрогнула от неожиданности и подбежала ко мне…

Как-то я замолчала… Как-то, потому что на кафедре сидели еще несколько коллег. Как-то дошла до уборной, как-то плескала в лицо ледяной водой из-под крана… Как-то доехала до дома… Как-то доплелась до порога…

Вошла в полутемный дом. Пустой, гулкий и кричащий моей виной, моим страхом, моим одиночеством. Кричащий тишиной.

Я не остановилась ни на минуту. Туда-сюда по комнатам, туда-сюда вдоль дивана, туда-сюда от столовой до кухонной плиты и вокруг журнального столика. Слез нет. И Андрея нет. Несколько часов я заламывала руки, искусала нижнюю губу до крови. Он не придет. Пол-одиннадцатого. Что мне делать, если он не придет? Как я… сама? Как я буду сама в этом доме?

Нет, конечно, снаружи есть охрана, камеры видеонаблюдения.

Но… как я сама… внутри?

Сердце страшно болело от многочасового самоистязания. Ноги ломило от усталости. Но я не останавливалась ни на секунду, не могла. Знала, что сама виновата. То, что казалось единственным выходом во время встреч с Темычем, сейчас предстало в виде большой глупости.

Дверь открылась; я вздрогнула и замерла в дверном проеме гостиной, сцепив обе руки в один круглый кулачочек на уровне груди, и смотрела, как Андрей входил, снимал ботинки, куртку. Он наткнулся взглядом на меня, тоже дернулся, поставил ботинки в сторонку и прошел – сначала сам не зная, куда свернуть – мимо меня в гостиную, где сегодня не горел камин.

Андрей сел на диван, вздохнул, снова не зная, что ему здесь делать, и, наконец, включил телевизор.

Я стояла все так же в проеме и смотрела на его затылок. Как же хорошо! Он живой, здоровый, трезвый, телевизор смотрит, рядом, рядом! Мои застывшие руки затряслись, и я почувствовала, как глаза снова начинают наливаться слезами, обильно, доверху.

– Андрей! – еле слышно позвала я, не шелохнувшись.

Он и ухом не повел.

Я с трудом сделала шаг к дивану.

– Андрей! – выкрикнула я громко, зная, что он слышал меня и в первый раз.

Словно собираясь с силами, он вдохнул и сказал каким-то безликим голосом:

– Ир, пожалуйста, ничего не говори.

Я бесшумно всхлипнула.

Я рухнула на колени у дивана, сбоку от Андрея, вцепившись пальцами в широкий мягкий подлокотник.

– Андрей, выслушай меня, - прошептала я, чувствуя, как горячие тяжелые слезы скатываются по замерзшим щекам.

– Я не хочу тебя слышать, - тихо произнес он, но с пугающей категоричностью, присущей только ему.

– Ты должен меня выслушать! – плача, заголосила я. – Ты должен меня выслушать! Ты должен меня выслушать!.. Пожалуйста!.. Все совсем не так, как ты думаешь! Я хотела тебя защитить! У меня не было выбора! Артемьев меня шантажировал!.. Он бы тебя убил!

– Да надо было рассказать все мне!

– Я ПЫТАЛАСЬ! – вскричала я. – Но ты был так занят этим расследованием, что и слушать не стал! А потом стало поздно!

– Так значит, это я во всем виноват?! – вскочил Андрей с дивана. – В том, что ты за моей спиной снюхалась с моим врагом?!

– Я не снюхалась! – закричала я неистово прямо с колен. – Я не хотела! Я испугалась! Он мог тебя убить!

– Ты столько времени скрывала от меня общение с ним!

– Я пыталась! Пыталась! Андрей, я ни в чем не виновата! Я так боялась за тебя! За нас! Он сказал, что убьет!.. Я пыталась тебя защитить!

– Защити меня от своего вранья! – он так яростно сверкнул глазами, что я поняла, что он не простит, не поверит, не услышит, не теперь…

Я вскочила и побежала вверх по лестнице, спотыкаясь и не разбирая дороги, и заперлась в ванной комнате. Рыдая во весь голос и мокрая от слез, я села на пол, вжавшись в угол, и плакала, плакала, плакала, как никогда. Плакала навзрыд, ощущая давящую боль в груди от нехватки воздуха. Плакала, как ребенок, искренне, до конца и без остатка… вот только ребенка легко обидеть. Даже какая-нибудь мелочь может довести до слез. Плач для ребенка – способ заявить о протесте, выразить свое негодование, привлечь внимание, сообщить о своей обиде.

А я плакала всерьез. Только от боли. От боли, которую только взрослый может ощутить, причем, сам ее взрастив в своей душе. Плакала, потому что умирала от боли, от безысходности, от жгучей рези в груди.

Что-то во мне умерло в этот день. И я уже не знала, оживет ли оно когда-то. И плакала от этого. От пустоты, от смерти, от мертвой души…

Я, в ярко освещенной ванной, ощущала себя в кромешной темноте. Обхватив колени руками, я громко всхлипывала и рыдала, задыхаясь, в глазах стало темно, нечем дышать, кожа онемела, голова закружилась, и я потеряла сознание…

Я открыла глаза. Мне было светло, но очень холодно. Я приподнялась, помогая себе руками, и поняла, что лежу на полу в ванной, скрутившись калачиком. Я вытерла со щеки струйку слюны и попыталась подняться. Это оказалось не так просто – мышцы задеревенели, а руки, ступни и кончик носа были ужасно холодными.

Так и не разогнув до конца спину и колени, я осторожно вышла в коридор. Неизвестно, сколько я пролежала без сознания. На первом этаже горел свет. За окном темно, значит еще ночь. В спальне Андрея не оказалось. Я побрела вниз по деревянным ступенькам. Нашла его в гостиной, спящим на диване в той же одежде, в которой пришел. Похоже, наверх он не поднимался.

Я поплелась обратно в спальню, утомленная, как никогда, влезла под одеяло, чувствуя блаженное тепло, и уснула, закрыв отчаянно болевшие после слез глаза.

Утром я проснулась рано, но Андрея дома уже не было. Серое пасмурное небо за окном давило на плечи, не давая материи мысли сгущаться – ну хотя бы для того, чтобы найти себе занятие, дать рукам дело, чтобы не слоняться без толку, разъедая себе душу хмурыми раздумьями. Даже пар у меня сегодня нет. Посидеть в библиотеке? Не смогу я в таком состоянии углубиться в пособия! Но и дома находиться нет сил!

В итоге я поехала на Арбат, погулять по заснеженному скверу. Ходила по плиточному тротуару, скрытому под слоем снега, достававшим до моих щиколоток. Ходила долго, медленно, прогуливаясь, вдыхая аромат зимы и ледяных дождевых капель, белым покрывалом укрывших землю, клумбы, лавки, ветви деревьев и детскую площадку. Площадка напомнила мне дни, когда мы с Кристинкой играли на такой же, только у Любашиного дома. Когда крестница качалась, повиснув на гимнастических кольцах, и сообщила, что, если много тренироваться и стать сильной, можно полететь в космос. Тренироваться обязательно, иначе в ракету не пустят. Я удивилась и спросила, хочет ли она стать космонавтом, на что получила утвердительный ответ и увидела такое по-милому решительное детское личико. У детей, почему-то, совершенно особенное выражение решимости на лице, присущее только детству. Видимо потому, что они еще не разучились верить в собственные слова и в то, что все возможно… даже, если захотеть, можно в космос полететь.