Чтение онлайн

Чанлэ на миг застыла, растерянно моргнула и потупила взор. Она ничего не сказала.

Но с того дня Ли Шаолин стал получать от неё дары — один за другим. Сначала это была сшитая ею собственноручно верхняя накидка — первая вещь, которую она когда-либо держала в игле. Затем — тарелка изысканных сладостей, которые она испекла сама. А потом — глиняная миска наваристого супа, сваренного ею ночью, в тишине своих покоев.

В Юаньшиюань готовили на всех одинаково, из одного котла, без изысков. Никто и не знал, что Ли Шаолин терпеть не может зелёный лук. Но Чанлэ — каким-то образом — узнала. И с тех пор, каждый день на рассвете, она приходила к нему с завтраком и обедом, аккуратно завернутым и красиво уложенным. Всё — её рук дело. И ни в одном блюде не было ни крошки зелёного лука.

Ли Шаолин всякий раз встречал её с холодным лицом. Он хотел отказаться. Всё в нём этому сопротивлялось.

Но блюда были… слишком хороши.

Она готовила так, как будто знала все его слабости: лёгкое тушёное мясо, ароматный рис, бобовые в специях, где не было ничего лишнего. Всё было тонко, в меру, словно готовила не принцесса, а повар, который прожил с ним под одной крышей всю жизнь.

В конце концов, он мог лишь выдавить из себя дежурное:

— Благодарю принцесса за заботу.

Словно тень, мимо прошла Хай Лань, увидела эту заботу, это ежедневное молчаливое подношение чувств — и нахмурилась. Она резко взяла Чанлэ за руку:

— Ты ведь принцесса. Как можешь ты так себя унижать?

Чанлэ опустила ресницы, её голос был тёплым, как весенний дождь:

— Я просто… не хочу потом жалеть.

Хай Лань не поняла, что именно имела в виду принцесса. Но Чанлэ и не собиралась объяснять. Она просто вырвала ладонь и спокойно ушла — в своём небесно-голубом, среди мягких лучей утреннего солнца.

После всех её поступков ни для кого уже не оставалось сомнений — сердце принцессы Чанлэ принадлежит Ли Шаолину. И сам он, едва входил в столовую, становился объектом шуток и поддразниваний:

— О, наш будущий зять правящей семьи! — смеясь, говорили ему. — До совершеннолетия принцесса осталось всего два года, а по законам Цинъюнь, в шестнадцать уж можно замуж. Учитывая, как она по тебе сохнет — жди указа с дарованием брака по высочайшему повелению! Так что пока ещё есть возможность, давай, выпей с нами, старина!

Ли Шаолин побледнел. Его лицо потемнело, как небо перед бурей. Он ничего не ответил.

С того дня он ушёл в учёбу, будто спасаясь от чего-то. Днём и ночью грыз тексты — трактаты по управлению государством, наставления о долге подданного перед троном, стратегии, уставы, речи великих министров прежних эпох.

Чем больше он читал, тем сильнее пылала в нём горечь. Как будто всё, что он строил, весь путь, который он прокладывал с детства, — вот-вот будет вырван из-под ног.

Он хотел стать чем-то большим, чем просто «придаток при дворе».

Чанлэ явилась к нему, как всегда с сияющими глазами, с пылающим лицом радости. Она постучала в его дверь и весело сказала:

— Завтра — мой день рождения. Отец и мать устраивают пир во дворце. Вы…

— Я не пойду, — перебил он резко, не глядя.

Она запнулась, моргнула, стараясь понять:

— У вас… дела?

— Да. Завтра — день рождения Хуа Цин. Я пообещал, что проведу его с ней. — Он поднял взгляд, и в нём плескалась горечь, обернувшаяся в ледяную насмешку. — Извините, принцесса.

Он произнёс это нарочно, глядя прямо на её пухлое лицо, в глаза, которые всегда смотрели на него с теплом. Его голос был колюч, как зимний ветер.

В груди что-то болезненно сжалось. Чанлэ сделала шаг назад, натянуто улыбнулась:

— Ничего… Это я поздно сказала. Тогда вы…

Она хотела было договорить: тогда вы, может быть, после пира у Хуа Цин зайдёте хоть ненадолго?..

Но Ли Шаолин даже не дослушал.

С глухим стуком он захлопнул перед ней дверь.

От резкого движения с косяка осыпалась пыль. Сухая серая пыль упала ей прямо на нос.

Чанлэ замерла. Лицо её осталось без выражения, будто на мгновение душа покинула тело.

Потом она просто молча развернулась и ушла. Неслышно. Почти жалко.

Ли Шаолин знал: она не пойдёт жаловаться. Никому не скажет. Не взыщет, не обидит. Именно поэтому он позволял себе быть рядом с ней настоящим — грубым, колючим, злым. Больше он ничего не терял. Его путь к славе перекрыт. Зачем тогда ещё и притворяться перед ней?

Он солгал. Завтра вовсе не день рождения Хуа Цин.

Но всё равно — пойдёт к ней. Проведёт с ней день. Только бы не быть там, где всё вокруг напоминает, как близко его загнали к краю.

Принцесса Чанлэ была любимицей. В день её рождения весь императорский двор праздновал. Вся столица озарялась огнями, улицы украшали красными фонарями и яркими лентами. Всё походило на праздник весны — и внутри дворца, и за его пределами.

Акт 4

В этот день весь императорский город был охвачен суетой. Бесчисленные знатные дома — гуны, ванские роды, высокие чиновники — получили приглашения ко дворцу на пир в честь дня рождения принцессы Чанлэ. Для тех, кому вручали такую позолоченную табличку, это было высочайшей честью. Они, не скрывая гордости, с помпой выезжали на лучших звериных повозках, катили по улицам медленно, будто выставляя себя напоказ всему городу, и направлялись в чертоги.

По этой причине в тот день в Хуа Мань Лоу — доме песен и благовоний — было на редкость тихо.

Хуа Цин сидела у окна, лениво наблюдая за праздничной суматохой с высоты второго этажа. Она криво усмехнулась, бросив в воздух насмешку:

— Если бы ты только захотел пойти — она, пожалуй, послала бы за тобой дворцовую повозку с золотыми кистями и императорскими эмблемами.

Ли Шаолин поднял голову, опрокинул чашу вина, и, не меняя выражения лица, тихо бросил:

— И что с того? Мне не нужно.

Хуа Цин расхохоталась — звонко, с лёгкой издёвкой. Она встала, мягко прижалась к нему, провела пальцами по вороту его одежды и прошептала:

— Раз господин так думает… тогда я могу быть спокойна.

Но Ли Шаолин только усмехнулся про себя. Этот её «покой» был дешевле купюр в его рукаве. Её мечта была проста — когда он наконец станет чиновником, она войдёт в дом как его жена и станет супругой уважаемого мужа. Только вот… он теперь сам не имеет права ступить на путь служения. Чанлэ сделала так, что ему дорога в зал власти навсегда отрезана.