Чтение онлайн

И все равно я не понимала. Любовь? Никакой любви нет, это видно невооруженным взглядом. Оглядка на то, что скажут другие люди? Другие люди — друзья и родственники, соседи — кричали «разводись» и ругались на наших подопечных, не стесняясь всех нас, и порой не всегда цензурно, стоило тем дать задний ход. «Хоть плохонький, зато не одна» — возможно, но эту максиму опровергали буквально каждые три женщины из десяти. Деньги и уровень жизни? О них речи не шло, те, кто мог себе позволить другое место, снимали квартиры, а не койку в комнате на шесть мест. Привязанность? Чувство собственности? Чувство страха?

Недостаток опыта, как у меня, и нежелание снова что-то менять в своей жизни? Надежда, что все образуется само?

Я осознала, откуда дежурные улыбки и отработанные скрипты. Одно неверное слово, и жертва превращалась в защитника собственного мучителя. Я дважды так оплошала, и на мое счастье рядом оказались другие, более опытные сотрудники.

Но я училась. Павел был прав — я познавала чужой опыт, я взрослела. Так ребенку в четыре года необходимо проверить самому, жжется ли спичка и если да, то жжется ли так же и свеча. В десять лет ребенок уже способен делать выводы и часто предпочитает самостоятельно не рисковать, зачем, когда другие уже рискнули.

Я поняла, что прав был Алекс — я на многое закрывала глаза. Я видела, но полагала, что мне лучше не замечать все, что он не особенно и скрывал. Я обижалась, что он не говорил мне всей правды, а правда в том, что она мне была не нужна. И так понятно, что в ноябре не выйдешь из дома в легкой куртке, даже если прогноз показывает плюс пятнадцать. Но если и выйдешь, то один раз, второй раз будешь намного умнее.

Я поняла, что моя мать из тех, кому повезло не оказаться на месте этих женщин — измученных, запуганных, желающих спрятаться в шкаф и чтобы все было как раньше. И что она ставит это себе в заслугу, но нет, это была заслуга отца. Будь он иным, и я была бы как те несчастные дети, которых уводили от матерей, сообщая, что они точно так же, как и их мужья, недобросовестно относятся к родительским обязанностям и не обеспечивают безопасность ребенка.

Сначала мне это казалось несправедливым. Казалось странным, что сестер и лучших подруг привозят в шелтер. После я начала понимать, что никто не вправе рисковать ради других людей самим собой и тем более — семьей, детьми.

Из семейных ссор получались постановления о возбуждении уголовного дела. Взгляды женщин становились бесконечно виноватыми. Мы превращались в заклятых врагов. Я, получая очередное клеймо, говорила себе, что я всего лишь учусь на чужом опыте.

— Это все из-за вас, — прошипела мне молодая, лет двадцати пяти, женщина. Охрана не пропускала постоялиц шелтера в здание клиники, но она, вероятно, ходила на процедуры. — Из-за вас у меня теперь нет мужа.

— У вас нет мужа не из-за нас.

Я отступила от скриптов, в конце концов, я не могу всю свою жизнь предварительно написать на листе бумаги.

— У вас нет мужа, потому что вам стоило лучше узнать человека, прежде чем создавать с ним семью. Быть может, прислушаться к другим людям. Доверять им больше, чем себе, потому что у них больше опыта и насмотренности. Потому что они уже видели такое — или очень похожее. А вы вышли замуж, родили двоих детей, прекрасно зная уже, что муж игрок и пьяница. Желая наладить отношения, отдали ему свои карточки. Уходили из дома, чтобы «не злить его», и оставляли детей с пьющим отцом. Вы молоды, но вы приняли на себя ответственность за детей. И вы ее не оправдали. Хорошо, что не случилось ничего катастрофического.

— Но не случилось.

Да, милая, еще месяц назад я сама считала точно так же. Но две недели здесь научили меня тому, что не удалось всей моей жизни.

— Но могло. Представьте, что было бы, если. Простили бы вы себя?

Думаю, да. Если бы муж месяц не пил, носил цветы и ревновал.

— Считайте, что вы лежите на операции, — предложила я. Глаза женщины были настолько темными от гнева, что я знала — ее удерживает только камера от того, чтобы вцепиться мне в волосы. — Будет больно, будет страшно и непонятно, но зато вы будете жить.

Но я уже знала — она вернется к тому, от чего ее спасли против воли. Не этот муж, так другой, как капля воды похожий на первого, и другая я будет говорить ей, тридцатилетней, то же самое. А возможно, другая я будет куда больше резка.

Я была уверена, что опять кто-то скажет о моем своеволии Павлу, но я спокойно ушла домой. Допуская, впрочем, что пропесочивать меня начнут завтра.

Я подходила к подъезду, и внезапно меня ослепил свет фар.

Машина стояла на месте, да и рвануть ко мне резко она не могла, в заставленном дворе оставался слишком узкий проезд, не до маневров. Дверь хлопнула, и я увидела, что ко мне направляется Алекс.

Это оно? Вернется, когда я уже перестану ждать?

Сердце дрогнуло. Однако чувства такая противная вещь. Слабительное для характера. Я замедлила шаг, гордо вскинула голову и вспомнила, что на мне ни грамма косметики, на мне старые джинсы и кеды, и вообще я не выгляжу так, как женщина, которая не страдает.

— Ты изменилась, — проговорил Алекс, оглядывая меня. Он тоже изменился — даже машина была другой. — Волосы остригла. Зачем?

Я пожала плечами.

— Так модно.

— Ты знаешь, Алиса… я ушел от жены.

Я отчего-то поверила. Сразу, не переспрашивая, поверила, что так и есть. Что-то в Алексе было такое — хозяина жизни он оставил, видимо, в супружеской спальне.

— А как же завод, Алекс? И люди, перед которыми ты ощущаешь ответственность?

— Я продаю свою долю. Так будет лучше для всех. Поговорим? У тебя дома.

Старая рана закровоточила. Я не чувствовала победу.

— Пойдем поговорим.

Мы молча поднялись, я отперла дверь, и призраки, если ждали меня, попрятались.

— А это что? — указал Алекс на букет, и я с обидой отметила, что в его голосе звучит обычное любопытство. Ни капли ревности.

— А, ерунда… Тут до меня жила семья с молоденькой девчонкой. Я так понимаю, ее парень то ли из армии вернулся, то ли еще откуда, вот присылает, собирается помириться… Соседи заберут, не буду же я собирать этих медведей.

Я положила сумку на стул, каменея. Значит, не Алекс. Точно не Алекс присылал мне вот это все.

Я знала, что это не он, но допускала.

Я обернулась, Алекс по-хозяйски запирал дверь и готовился снять свои дорогие туфли.

— Сначала я думала, что это ты. Потом позвонила в курьерскую службу.

Безупречные губы скривились в знакомой брезгливой усмешке.

— Я не стал бы присылать тебе такую дрянь.

И это правда.

— Проходи. Я очень устала, поэтому ненадолго, хорошо? Мне завтра рано вставать.

Алекс выпрямился, сжимая в руке ложку для обуви. Губы снова скривились и на этот раз превратились в бледные щелочки. Он недоволен, ну надо же.