Чтение онлайн

– Нет, только не это! Ты, наверное, была красной, как свекла. По крайней мере, сейчас такая. Бежим в дом, быстрее…

Они пошли домой. Рози была потрясена. Потрясена настолько, что даже забыла «выдать» гостю свой знаменитый взгляд и облизнуть губы. Подобно Джини она уставилась в пол и отчаянно покраснела. Девочки обсуждали это важнейшее, это самое главное событие их каникул всю обратную дорогу в школу. В спальне они бесстыдно хвастали перед другими девчонками. Они вырезали из «Тайма» фотографии Джона Хоторна и пришпилили их над своими кроватями. Их внезапная влюбленность была безрассудной, страстной и длилась два или три месяца, а потом, как и должно было быть, они начисто позабыли этого молодого американского бога, и страсть их растаяла как дым.

Вот почему Джини прекрасно помнила все детали той встречи, однако она не имела ни малейшего желания расписывать их с Рози дурость перед кем бы то ни было, и уж тем более перед Паскалем. Оглядываясь назад, она отчетливо видела, каким незначительным было это событие. Оно было просто раздуто ее собственными тогдашними переживаниями. Вспоминая тот случай, Джини поняла: Хоторн тогда, скорее всего, догадался о том, что происходило в душах двух девчонок, и это позабавило его.

В течение тридцати минут, остававшихся до их отъезда, он был вежливым, внимательным и светским, но находился решительно по другую сторону барьера, отделяющего юность от зрелости. Мэри вместе со своим потрясающим гостем в душе, должно быть, посмеивалась над ними. Джини помнила, как они обменивались лукавыми взглядами, когда она и Рози, краснея, бубнили что-то невразумительное в ответ на вопросы Хоторна об их школе и изучаемых предметах.

Джини вздохнула и поднялась. Отодвинув эти воспоминания в дальний уголок сознания, она стала собирать газетные вырезки. Сейчас, решила она, ей нужна более конкретная информация, а именно что-нибудь интересное о Хоторне, от тех, кто хорошо его знал.

Часы показывали половину девятого. «Не так уж поздно», – подумала Джини и набрала номер своей мачехи, изо всех сил надеясь, что Мэри на этот раз окажется дома. Мэри вела неравный бой с одинокой вдовьей долей, а потому использовала любую возможность, чтобы почаще выходить из дома и встречаться с друзьями.

Мэри подняла трубку после третьего звонка. Услышав голос Джини, она радостно засмеялась:

– Ах, это ты, моя милая! Какая радость! Что? Нет, абсолютно ничем не занята. Забралась с ногами на диван и смотрю новый американский телесериал. Он настолько плох, что я просто в восторге… С огромным удовольствием, дорогая! Ужасно хочется с тобой повидаться. Я приготовлю сандвичи. Что, половину пиццы? Джини, ну когда ты повзрослеешь! Чудесно, дорогая! Приезжай сейчас же.

– Я подозреваю, – говорила она, ведя Джини в большую неприбранную комнату, служившую в доисторические времена кабинетом деду, – я подозреваю, что третья жена собирается убить вторую жену, потому что каждая из них крутила роман с сыном мужа от первой жены… Мэри подошла к телевизору, по экрану которого уже плыли титры закончившейся серии мыльной оперы, и выключила его.

– Но с другой стороны, – продолжала она, – этот сынок сам может оказаться отпетым мерзавцем, и хотя у него с третьей женой отца был бурный роман, он хочет нагадить ей, потому что на самом деле является скрытым педерастом и втайне ненавидит всех женщин…

– Придумано очень запутанно.

– Ужас до чего! – согласилась Мэри с радостной улыбкой. – Путаница и белиберда такая, что любо-дорого… Как раз для меня! В конце все, конечно, разрешится. Так всегда бывает. Вот тогда-то и узнаем, кто негодяй, а кто хороший. Мне нравится, когда все встает на свои места. Эта нынешняя галиматья… Кстати, что ты будешь пить?

– Хорошо бы кофе.

– Ты пьешь слишком много кофе и злоупотребляешь этой едой в забегаловках. Хоть раз в кои-то веки дай накормить тебя по-человечески. Посиди у камина, пока я закончу возиться с сандвичами, а потом побалуем себя шоколадным муссом.

Джини улыбнулась. Она знала, что спорить с Мэри столь же бесполезно, сколь опасно мешать ей на кухне. Она, как и было велено, села у камина и с удовольствием оглядела эту комнату, так хорошо знакомую. Само пребывание здесь всегда вселяло в нее чувство уверенности и умиротворения. Находясь у Мэри, Джини чувствовала себя вполне умиротворенной и довольной жизнью.

Джини не помнила своей матери, та умерла, когда дочь была совсем крошкой. В памяти осталась лишь бесконечная череда лиц, сменявшихся возле ее кроватки: няни, отцовские друзья, которых он периодически заарканивал, чтобы присмотреть за малюткой. Джини не очень нравилось вспоминать те времена, но она с поразительной ясностью помнила день, когда в ее жизни появилась Мэри.

Джини было пять лет, и как-то раз Сэм приехал домой с этой импульсивной, не привыкшей к порядку и прямодушной молодой англичанкой. Возникший между ними роман напоминал торнадо, и отец с ходу заявил дочери, что это его новая жена. Мачеха сразу понравилась Джини, и девочка быстро привязалась к ней. Сэм все время находился в разъездах, а теперь возле нее впервые появился человек на время, достаточно долгое, чтобы его можно было успеть полюбить. С тех пор она обожала Мэри и целиком доверяла ей.

Через пять лет замужества Мэри наконец пришла к выводу, что не может больше терпеть измены Сэма, его непрерывные разъезды по дальним странам и все более ожесточенное пьянство. Без всякой злобы она довела все это до сведения мужа, после чего они буднично и довольно дружелюбно развелись. Следующий год, девять месяцев из которого отец провел за границей, Джини жила в Вашингтоне. Последовала новая череда нянек и отцовских друзей, но когда об этом узнала Мэри, она в присущей ей ясной и твердой манере растолковала Сэму, что так дело не пойдет.

Поскольку отец не мог воспитывать дочь, Джини пришлось поехать в Англию и поселиться там. Она училась в старой школе, которую когда-то посещала и Мэри. До второго замужества мачехи оставалось еще семь лет, и в то время, находясь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах, они вдвоем жили в деревенском доме в Кенте. Предполагалось, что Сэм будет регулярно навещать дочь, и в первый год он действительно делал это, но потом одно за другим посыпались оправдания. Мэри ворчала, упрекала, спорила, но Сэм неизменно отвечал: «Ну ладно, ладно, оставь меня в покое. На обратном пути заеду». И улетал: на Ближний Восток, на Дальний Восток, в Афганистан – куда только его не заносило! Иногда он вспоминал о своем обещании заехать, иногда забывал.

Но Мэри всегда была рядом. Сейчас, когда Джини думала о ней, она ни на секунду не испытывала той путаницы и боли, которые отличали ее любовь к отцу. Ее чувства по отношению к Мэри были просты и спокойны, такими же они остались и после того, как та вышла замуж вторично, когда Джини уже исполнилось семнадцать. С тех пор эти чувства не замутило ничто, а после того, как Мэри овдовела, их связь стала еще крепче. Джини любила Мэри и доверяла ей как никому другому. У нее была только одна тайна от мачехи: она ни словом не обмолвилась ей о том, что произошло с ней тем летом, когда, вконец запутавшись и убегая от собственной юности, она уехала в Бейрут.

«Мой единственный секрет», – думала теперь Джини, глядя вокруг себя. На какое-то мгновение Джини охватила тревога, но она с легкостью справилась с мимолетным ощущением. Эта комната успокаивала, убаюкивала ее. Мэри обладала даром делиться своим счастьем с окружающими, и в этом отношении комната очень напоминала хозяйку. Она располагалась в боковой части высокого и нескладного дома в Кенсингтоне, и именно в ней Мэри предпочитала проводить большую часть времени. Именно здесь Мэри устраивала свои частые и знаменитые приемы, на которых собиралась самая разношерстная публика. Именно здесь Мэри смаковала свои излюбленные детективные романы и писала акварели, которые любовно называла «мазюкалками».