Чтение онлайн

Видимо он задремал, и не сразу сориентировался, когда зазвонил телефон. Это был живущий в Москве двоюрный брат.

– Привет, сказал он. Вот и замечательно что приехал, один или с женой? Жалко, что не смогла. А сын здесь? Ну ничего, в другой раз увидимся. Значит собираемся в субботу. У Ани. Будут все.

Это было неожиданно. До сих пор она никогда не показывалась, когда родственники собирались по случаю их приездов в Москву. Когда он удивился, брат объяснил:

– У неё внезапно проявился интерес к семье. Она меня даже потащила в Ялту, где 10 дней подряд расспрашивала о всевозможных родственниках.

Анна была для него не более, чем именем в рассказе о трудной дочери, рано ушедшей из дома и не допускавшей родителей в свою жизнь. Он слышал, что она бросила МГУ, создала вполне успешную интернету компанию, долго не общалась с родителями, успела оставить двух или трёх мужей и сейчас жила с детьми в таунхаузе в пригороде Москвы. Где-то в один из его первых приездов в Москву после 15 летнего перерыва, он мельком видел её у брата и наверное бы не узнал, если бы встретил на улице. Через некоторое время после того приезда она прислала email, в котором сообщала, что хотела бы посетить Америку и просила «дорогого» родственника прислать приглашение. В ответ он запросил у неё необходимую информацию и на этом переписка закончилась. Много лет позже он спросил, почему она исчезла и её ответ тогда удивил его своей практичной простотой.

– У меня изменились планы, я решила поболтаться по Европе.

Однажды, но это будет потом, она спросила:

– Как вообще вокруг тебя ходят люди и умудряются не терять от тебя голову, не завораживаться твоей улыбкой, не коченеть от твоего голоса? Не понимаю.

– Очень просто, ответил он.
– Например, когда мы впервые увиделись у брата в 2000, ты меня просто не заметила. Её ответ показался ему одинаково практичным, почти агностическим.
– Ммм, сказала она, -Ты наверняка притворялся не собой.

Закончив разговор и помахав танцующей Лене, он поехал спать.

На утро был снегопад. Он начался ночью и продолжался всю неделю, засыпая дороги, проезды и машины во дворах. И всю неделю он искреннее радовался тому, что поселился рядом с работой. Суббота не оказалась исключением, он серьёзно подумывал о том, чтобы не ехать к брату, когда позвонил телефон и низкий мужской голос сказал:

– Здравствуйте. Это Петя говорит. Меня просили заехать за вами.

Через 30 мин он стоял в ожидании машины и гадал, узнает ли Петю, которого помнил симпатичным голубоглазым мальчишкой лет четырёх, пяти. Они дружили, когда жили в деревне на горке в период отказа. Петя оказался приятным молодым человеком среднего роста, коротко подстриженный и с маленькой косичкой сзади. Он познакомил его со своей девушкой, кардиологом из Боткинской больницы. Поговорили о погоде, его операции на сердце; беседа заметно оживилась, когда оказалось, что она жила на Кубе и говорит по испанский. Испанский язык – его последнее увлечение, в основном связанное с желанием понять лирику танго и поддерживаемое здоровым количеством латинос в Калифорнии. За разговорами добрались до загородного посёлка и после коротких переговоров со сторожем по заснеженной дороге подъехали к трёх этажному таунхаузу, стоящему на краю небольшого леса.

Внутри его встретили гомон и детские крики. Вечер был в полном разгаре. По случаю его приезда на этот раз собрались все оставшиеся в Москве немногочисленные родственники. Когда то многие из них жили вместе в доме, построенном ещё его дедом в Замоскворечье и, даже разъехавшись, сохраняли милые его сердцу привычки и обычаи «старого дома». После приветствий и поцелуев с бокалом красного в руке он присел на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и огляделся.

Прямо перед ним в прихожей с зеркальным во всю стену шкафом, большая добрая собака слабо отбивалась от попыток оседлать её беззубым мальчишкой лет пяти. Слева, на диване, его брат о чём то говорил с Петей, не забывая снимать происходящее на camcoder. Ещё левей, за столом в кухне расположились женщины: тётка, казалось совсем недавно молоденькой женой дядьки вошедшая в дом, а теперь старейшая и неотъемлемая часть семьи; его двоюродная сестра, пришедшая со своим boy friend'ом, сейчас с удовольствием возившимся с девочкой и мальчиком постарше; жена брата, накрывающая на стол и помогающая ей подруга Пети.

Он не сразу обратил внимание на хозяйку, которая спокойно и незаметно управлялась на кухне, участвовала в разговорах, руководила детьми. Сначала его привлёк её голос, высокий, немного зажатый, с не забытыми детскими трогательными нотками, внутренне напряжённый и волнующий, как драматическая музыка Рахманинова или чувственная мелодия танго. Как будто созданный специально, чтобы проникнуть в его душу. Голос, от которого он глох и переставал разбирать слова; которому не мог противостоять. С которым были связаны все его немногочисленные серьёзные увлечения. Он узнал его сразу и теперь начал наблюдать за его владелицей.

Высокую тонкую, с короткими рыжими аккуратно уложенными волосами, с круглым лицом, на котором выделялся широкий тяжёлый нос и тонкая верхняя губа, её вряд ли можно было бы назвать красивой, если бы не глаза - огромные, миндалевидные, искрящиеся, обволакивающие теплом улыбки, приоткрывающие на короткие секунды мир её чувств и эмоций. От этих глаз трудно было оторваться.

За столом, как обычно когда он приезжал, вспоминали о том как жили когда то вместе; как по выходным и праздникам вся семья собиралась в столовой с выходящей во двор двухстворчатой дверью; об ушедших родителях, о детях, внуках, об остроумном дяде Боре с его шутками, которые запрещались слушать детям из-за неформальной лексики русского языка; о его сыне, который в трудные девяностые сумел поддержать сестру и тётку… Он больше молчал, слушал обрывки разговоров, улыбался; его захватила тёплая, казалась давно забытая, атмосфера старого дома, и он таял в ней. Такие минуты и вино обычно обостряли его тщательно скрываемую сентиментальность, и он был готов любить всех. Видимо к моменту, когда кто то сказал давай бери гитару, будем петь, он как раз добрался до этого прекрасного состояния. Он пел, но пальцы его явно не слушалась. Спасла хозяйка, забравшая упирающуюся гитару, и спевшая несколько песен. Его опять поразил её голос. Такой же, как голос на той кассете. Молодой и трогательный голос дочери его приятелей, студентки Колумбийского университета, погибшей в автомобильной катастрофе. Потом он с энтузиазмом рассказывал о последнем увлечении - аргентинском танго, о Буэнос Айрес, «святом месте» всех тангиров, и даже, если ему не изменяет память, продемонстрировал со своей сестрой несколько простых шагов.

Она подошла к нему, когда народ начал расходиться.

– Оставайся. Ты же знаешь, я тебя не отпущу.

Он посмотрел на неё.
– Конечно.

Вскоре дом затих. Уснули набегавшиеся дети, ушли к себе её родители. Разлёгшись на полу перед лестницей, спала собака. За окнами шёл снег. Они пили вино и говорили о другой, еврейской части семьи, которую она только недавно начала узнавать, людях, которых она не знала, традициях, о желании соотнести себя с ними. Насколько глубоко это ею тогда волновало он узнал после, когда прочёл написанные ещё в 2005 году следующие строки:

Где-то глубоко внутри покорно спит не родившаяся женщина. С тоской смотрела на старые фамильные фотографии и спрашивала себя: “что вы все делаете в этой холодной Москве, зачем вы тут, высоколобые, спокойные, любопытноглазые? Почему вам не сиделось под шелковицами в размышлениях о мудрости житейской, зачем вас понесло в бесконечную физику и математику, механизмы и технологии? И вместо большеглазой тихой еврейки вы родили меня, сумасшедшую, упрямую, дикую. По вечерам - не мечтой, а осторожным прикосновением языка в темноте закрытого рта - если бы все было иначе...»

В тот вечер он отправился спать с радостным чувством находки. А ночью заболел. Утром, выкатив машину из под снега и загрузив детей, она повезла его домой. По дороге было не до разговоров, он еле сдерживался от боли и когда они наконец приехали, убежал, практически не попрощавшись.

Через несколько дней он уезжал. Самолёт улетал рано утром. Спать не имело смысла. Он не торопясь складывался, посматривал телевизор. Обрадовался, когда она позвонила попрощаться. Они с удовольствием болтали, практически до приезда машины. Договаривались keep in touch...

В аэропорту в Лос Анжелесе его догнала её письмо:

Ты смотрел на меня и смеялся. Удивлялся. Что-то говорил отцу обо мне. А я крутилась с единственной мыслью - не отпустить. Моё. Моё. Ты остался так легко, что я оторопела. Проводила всех, отвела родителей спать и осталась пить и говорить с тобой. Посередине между изумлением, как с тобой просто, и страхом, что я неловко повернусь, и ты исчезнешь. Потрошила тебя вопросами, не натыкаясь на сопротивление. А потом ты задал пару очень простых вопросов, и я застыла, словно голая. А ты усмехнулся и сказал, что твоей жене, в отличие от меня, повезло - у неё есть ты. И я заткнулась. Дала себе по рукам и по губам. Утром тебе было плохо, я не умела тебе помочь, не справлялась со временем и направлением и твердила себе, что тебе меня не надо. Через день вскользь сказала отцу, что с тобой удивительно легко, как будто ты всегда со мной был - а отец ответил: ", Oсторожнее. Жена убьёт." Я отшутилась. А потом мы до трёх часов ночи писали друг другу, и ты не разрешил себя проводить. И я снова и снова била себя по рукам. Родственница… Успокаивалась тем, что впереди длинная жизнь, и ты ещё приедешь, и снова будешь сидеть рядом со мной на диване, так близко, что можно положить голову тебе на плечо, взять за руку. А там либо ишак, либо шах...»