Чтение онлайн

– Ты хочешь уйти от нас, потому что мы иудеи, не правда ли? Ведь причина в этом, да, Люция? – Лия, похоже, обиделась на подругу, но почти сразу в ее исполненных любви голубых глазах вспыхнуло понимание. – Потому что ты не найдешь здесь мужчину, за которого сможешь выйти замуж! Ох, Люция, разве это не самая большая глупость, придуманная людьми? Мы сестры, мы всегда были вместе, ты можешь читать все наши молитвы, причем намного лучше, чем я. Если бы мне было позволено принимать решения, то я бы отдала тебя замуж за одного из моих братьев! Что скажешь? Кто тебе больше нравится – Эзра или Давид?

Для Лии это все было пустой болтовней, однако Люция густо покраснела. Браки между иудеями и христианками были строго запрещены, причем в данном вопросе, как ни странно, обе стороны придерживались одинакового мнения. И даже будь Люция иудейкой… Нет, представить себе невозможно, чтобы Шпейеры позволили своему сыну жениться на подкидыше.

– У мастера Фридриха нет сына, – задумчиво продолжала Лия. – Но если ты заведешь себе знакомых в гильдии портных… Ты такая хорошенькая, Люция, тебя возьмут в жены и без приданого!

Признаться, Люция боялась жизни у мастеров Майнца и не видела особого смысла в ученичестве у Шрадера. Как женщина, она вряд ли стала бы мастером, даже если в результате стала бы шить гораздо лучше, чем сейчас. Ей не нравилось работать иголкой и ниткой, намного больше ее привлекало изучение разных языков, но особенно она любила медицину. К тому моменту она уже почти наизусть выучила «Руководство» Ар-Рази, однако «Канон врачебной науки» требовал глубокого знания арабского языка, и Люция одолела пока что едва ли половину.

И потому она предпочла бы пойти ученицей к повитухе, а не к портному. Однако Рахиль не брала учениц-христианок, а обе повитухи-христианки из Майнца предпочитали учить собственных дочерей. В качестве последнего выхода из ситуации Люция рассматривала монастырь. Многие монашеские ордены (и мужские, и женские) заботились о больных и сохраняли скудные познания Запада в медицине. Но для вступления в орден также требовалось приданое; кроме того, Люция с трудом могла заставить себя посвятить свою жизнь исключительно Богу. Идея принять Христа в качестве своего супруга казалась ей абсурдной, да и к тому же после той тщетной молитвы в холодной церкви Святого Квентина она перестала доверять Сыну Божьему. Возможно, христиане действительно ошибались и Мессия на самом деле еще даже не отправился в путь… Когда она однажды рассказала о своем подозрении Аль-Шифе, мавританка буквально схватилась за голову. Если Люция вздумает высказывать подобные еретические идеи, ее карьера монашки может закончиться на костре.

Тем не менее новая жизнь Люции на улице Унтер-ден-Волленгаден получилась вполне гармоничной, хотя, конечно, ее нельзя было сравнить с роскошью в доме Шпейеров. День ученицы Люции начинался на рассвете. Она вставала даже раньше жены мастера и топила печь. Однако участвовать в приготовлении каши к завтраку ей не разрешали. Супруга мастера была скупа и всегда боялась, что Люция будет слишком свободно обращаться с продуктами, если дать ей доступ к запасам в кладовой. Обычно кашу варили из ячменя или овса, а не из пшена, как у Шпейеров, и не подслащивали медом, не подсаливали, и потому она получалась совершенно безвкусной. Иногда жена мастера просто разогревала пресный пшенный суп и подавала к нему черствый хлеб. Люция, привыкшая в доме торговца к блюдам, щедро приправленным пряностями, ела вяло, да и собственноручно сваренное пиво почти не пила. Она привыкла к разбавленному вину, но вино в домах ремесленников подавали только по особым случаям. Кроме того, мастер Фридрих и его жена были людьми набожными и скупыми; в их доме продолжительность обеденной молитвы превышала по времени собственно обед. Вот почему ни один странствующий подмастерье не задерживался надолго, чтобы как следует освоить работу в портняжной мастерской. В результате, чтобы успеть выполнить все заказы, мастеру и Люции приходилось начинать работу с первыми лучами солнца, а заканчивать уже с наступлением темноты. Работали они много, потому что в заказах не было недостатка, ведь мастер Фридрих считался человеком опытным, честным, но прежде всего – столпом общества. Благодаря такой славе у него был широкий круг друзей и клиентов, и он совершенно не скупился на угощение, когда к нему в мастерскую или домой приходили посетители – просто поболтать или снять мерки для новой одежды.

Сначала он мало чему учил Люцию. В конце концов, она уже давно наловчилась делать аккуратные швы и знала разницу между льняной и шерстяной нитками, нитью из шелка или хлопка, а также так называемой «кёльнской нитью» – льняной нитью лазурного цвета, которая в основном использовалась для женской одежды. Сначала Люция часто колола пальцы, проводя иглу сквозь плотную ткань, ведь для себя и Лии она привыкла шить одежду из исключительно тонкого материала или шелка. Однако девушка быстро наловчилась надевать на средний палец кольцо, тем самым защищаясь от уколов иглой. С утюгом работать было сложнее. Мастер Фридрих почти полностью переложил глажку одежды на свою ученицу, и сперва Люция не могла понять: как же ей поднять утюг, если он весит почти тридцать фунтов? Она предпочла бы кроить ткань, но обычно проходили годы, прежде чем ученику дозволялось это сделать. Люция с трудом смирилась с тем, что ей придется провести столько времени здесь, в швейной мастерской, но всегда утешалась мыслью, что существуют и куда более скучные занятия. Например, мастер Фридрих каждый день принимал клиентов, и она краем уха слушала, как мужчины рассуждают о Боге и мире. Мастера проклинали городской совет, члены которого традиционно выбирались из благородных семей. По словам ремесленников, богатеи ничего не делали для простых бюргеров, а мастер Фридрих утверждал, что гильдиям пора потребовать больше прав. Еще одной проблемой, часто всплывавшей в разговорах, были иудеи: собеседников очень волновали цены на услуги торговцев и ростовщиков. Однако и здесь находился повод позлословить об архиепископе, ведь тот, по слухам, забирал себе все налоги, которые иудеи платили городу. Но Люция знала, что это неправда: в течение почти ста лет деньги, которые иудеи платили за свою защиту, уходили на нужды города Майнца; архиепископ же получал лишь часть из 112 марок аахенскими пфеннигами в год. Лидеры иудейской общины были глубоко обеспокоены этим постановлением. В случае беспорядков они едва ли могли рассчитывать на защиту со стороны городских стражей или советов, члены которых спокойно могли переложить ответственность на кого-нибудь другого. Да скорее архиепископ откроет пострадавшим двери своей резиденции или церквей. Но поступит ли он так ради налога в 112 марок аахенскими пфеннигами, что соответствовало всего лишь 56 фунтам серебра? Впрочем, даже если и так, толку с этого было бы немного. Во время последнего крупного погрома, произошедшего 200 лет назад, толпа вырезала всю иудейскую общину – прямо в резиденции архиепископа.

Люцию всегда поражала ненависть, звучавшая в голосах мужчин, когда речь заходила об их согражданах-иудеях. Выслушивать оскорбления от юношей-христиан в иудейском квартале было неприятно, но Люция и Лия никогда не чувствовали себя в опасности. Тем не менее девушка понимала, чего именно боялись Вениамин фон Шпейер и его друзья, которые знали, что в случае чего ни деньги, ни мнимое могущество не смогут защитить их.

В обеденное время жена мастера приносила Люции еду прямо в мастерскую. Подмастерья, которые иногда появлялись здесь, тоже быстро съедали кашу и хлеб и немедленно возвращались к работе. Сам мастер позволял себе более длительный перерыв, а иногда из кухни жены мастера доносились более соблазнительные запахи. Подмастерья многословно жаловались на несправедливость и тут же, не делая никаких пауз, принимались безбожно льстить Люции. Впрочем, они никогда не позволяли себе никаких вольностей. А вот хозяйка дома… Жена Шрадера имела обыкновение подкрадываться к Люции, когда та оказывалась наедине с молодым человеком, вероятно надеясь застать ученицу за непристойным поведением. Но ей это так и не удалось. Напротив, любопытство хозяйки сыграло Люции на руку. Юноши были вынуждены держать себя в рамках, что им совершенно не нравилось. Некоторые из них успели повидать много городов или земель – кое-кто даже побывал в других странах, – однако они редко могли рассказать что-то большее, чем просто перечислить блюда, подававшиеся в тавернах, или поболтать о пиве и вине. Также молодые люди подробно описывали мастеров и их жен; но если Люция хотела узнать что-нибудь о самих городах, юноши были вынуждены умолкнуть. Они кочевали не с места на место, а от одной портняжной мастерской к другой. Болтовню подмастерьев нельзя было сравнить с яркими и подробными рассказами иудейских купцов, которые уделяли много внимания обычаям и традициям, новым событиям и достижениям великих умов в увиденных ими странах. Поэтому Люция только радовалась, когда юноши сбег'aли в другое место, чтобы подыскать себе более великодушного хозяина. Она была не против побыть одна. Ей нравилась тишина в мастерской, когда за столом сидел мастер Фридрих и она могла подумать о чем-то своем. Порой девушка повторяла целые главы из «Руководства» Ар-Рази, чтобы ничего не забыть. И еще она поняла, что иногда мечтает о лучших временах. Если бы только она могла радоваться предстоящей свадьбе и собственному дому, как Лия!

Но это были праздные мысли. Люция пыталась заставить себя быть скромной. Ей приходилось довольствоваться тем, что есть. Если бы у нее была возможность хотя бы время от времени видеться с Аль-Шифой! Люция с нетерпением ждала День Вознесения Господня – один из немногих дней, когда мастер должен был дать ей выходной. Когда этот день настанет, она проберется к двери кухни фон Шпейеров и попросит позвать мавританку. Но до этого дня оставалось еще несколько недель.

Но затем произошло одно событие, которое вернуло интерес и краски в скучную жизнь Люции. Несмотря на то что Сара и Вениамин фон Шпейеры радовались, что им удалось избавиться от своей приемной дочери-христианки, Лия и особенно Давид не забыли Люцию.

Люция встретила своего приемного брата-иудея во вторник, когда она уже закончила свой скудный обед, немного потянулась и отправилась в туалет во дворе.

Юноша вышел из ниши в стене, которую не было видно из дома, и улыбнулся ей.

– Люция! Я думал, что больше никогда не увижу тебя! Вот уже несколько дней, выходя на улицу, я каждый раз старался хоть немного задержаться здесь. Я думал, что ты рано или поздно выйдешь. И наконец мы встретились! – У Давида был такой взволнованный вид, как будто сбылось его заветное желание.

Люция нахмурилась. Ей тоже было приятно видеть его, но она ни за что не призналась бы ему в этом.

– Ты стоял здесь и ждал меня? – переспросила она. – Но зачем? Это же, наверное, ужасно скучно. А если бы кто-нибудь увидел тебя?

Давид покачал головой.

– Просто знать, что ты так близко… что нас разделяет лишь одна стена… Для меня это самые прекрасные моменты за весь день! Ну а если кто-то придет, я пойду дальше. Я же работаю. Я не мог выйти из конторы без уважительной причины. Но позволь мне взглянуть на тебя, Люция! Ты побледнела. И похудела. Почему ты больше не приходишь к нам? Ты ведь могла бы приходить в гости!

Люция пожала плечами. Под его взглядом ей было почти стыдно за свои бледные щеки и простую некрасивую рабочую блузу.

– Мастер заставляет меня много работать. Он вовсе не плохой или несправедливый, нет. Но мы работаем шесть дней в неделю, с рассвета и до заката. В пятницу мы ходим к вечерне, а в воскресенье жена мастера заставляет меня дважды сопровождать ее на церковные службы. У меня не так много свободного времени, господин Давид.

– «Господин Давид»? Люция, зачем ты так? Почему ты больше не называешь меня по имени, как брата… – Давид схватил девушку за плечи, словно хотел потрясти ее.