Чтение онлайн

– В магазин. К моей маме, - настойчиво уточнил мальчик.

– К какой маме? Я тебя первый раз вижу.

– Я брат Эдика Бурыкина, - вскинув голову, терпеливо объяснял мальчик. Мама сказала, что будут босоножки, белые, импортные, как вы хотели.

– Спасибо тебе. И маме спасибо.

Да разве дойдет она до магазина? А лето придет, не в чем же ходить. А белые всегда надеть можно и ко всему. Но отдать тридцать пять рублей и опять остаться без копейки? А как занимать, если за ремонт еще не расплатилась.

Светлана легла, в раздумье, и снова звонок: пришла мама Светы Шестаковой.

– Вы только не подходите ко мне, - предупредила Светлана.

– Да я только что отгрипповала, - отмахнулась Шестакова, выкладывая на стол вафельный торт и соевые батончики.
– Ничего путевого в нашем магазине нет.

– Да что вы...
– начала Светлана, но Шестакова ее перебила:

– Вы не говорите в классе, а то еще восстанут против Светки, скажут: мама подлизывается.

– Да...

– Да не из-за Светки я к вам пришла, что вы волнуетесь. Из-за вас, - и Шестакова оглянулась на дверь кухни.

– Ну, давайте чай пить, - сказала Светлана.

– Не надо чаю, у меня тут кое-что поинтересней есть. Я вас лечить пришла, - Шестакова достала из сумки пузырек со спиртом.
– Света вчера посуду не помыла, комнату не убрала, фыркала весь вечер. Говорю мужу: "А ну-ка вмажь ей". А она: "Я расскажу Светлане Викторовне, какими методами вы меня воспитываете". А? Методами. Ну, муж и говорит: "Ну, ее. Ведь расскажет. Неудобно будет". Она, когда в пятьдесят четвертой училась, регулярно получала. Как в субботу в школу схожу, так приду и выдам очередную порцию. Я ей говорю: "Вот уйдет Светлана Викторовна из школы, ты у меня сразу за все получишь". А она посмотрела на меня, как на дуру: "Светлана Викторовна? От нас? Какая глупость!"

В дверь позвонили.

– Открыта, - крикнула Светлана.

Вошли, пыхтя, Гена и Эдик.

– Светлана Викторовна!

– Ко мне не подходите!
– стоя на пороге комнаты сказала Светлана.

– Мы не подходим.
– Ребята поставили на пол сумку.
– Вот молоко, таблетки и колбаса. А масла нет. С Антоном договорились.

Шестакова глядела на ребят каким-то странным взглядом, словно все старалась и никак не могла чего-то понять.

– Это же наши ребята?
– утвердительно спросила, едва мальчики ушли.

– Ну, конечно. Мои.

– Но ведь это же Елизаров и Бурыкин? Неужели можно заставить их сходить в магазин?
– вновь спросила, словно решала сложную задачу.

– Что вы?
– удивилась Светлана, - как же я могу их заставить идти для меня в магазин? Я даже не просила. Они сами после уроков прибежали. Девочки: "Болейте, мы вам пол помоем", ну, тех я сразу выгнала. А эти не ушли. "Мы в комнату не будем заходить, мы в магазин сходим".

– Вот, - возмущенно сказала Шестакова, - говорят: "Плохие дети. Ничего делать не заставишь".

Шестакова ушла. Светлана убрала со стола, и тут в дверь позвонили, а так хотелось погасить свет и лежать в темноте.

На пороге стояли четыре летчика, один из них - Бирюков.

– Заходите, ребята, - сказал Бирюков и прошел в квартиру, словно входил сюда каждый вечер.

– Я больна, - сказала Светлана.

– Вылечим, - сказал Бирюков и достал из кармана водку.

Светлана отварила картошку. Задумчиво постояла перед пустым холодильником, словно в нем могли затеряться продукты. Вздохнув, достала сиротливо лежавшую на полке колбасу и пожарила всю, отрезав лишь кусочек для Антона. Думала на этой колбасе всю неделю продержаться, а она вся сегодня ушла. Как жить?

В комнате Бирюков разливал водку.

– Почитай нам стихи, - сказал, глянув на входившую Светлану.

– Не хочу я никаких стихов, - Светлана не старалась быть гостеприимной.

– Вот, - удовлетворенно кивнул головой Бирюков.
– Сидят студентки на скамейках: "Ах, стихи". Не успеют замуж выйти - ничего, кроме денег, их не интересует.

Светлана вышла на кухню за салфетками. Бирюков шел следом.

– Я тут книжку читал. Ремарка. "Тени в раю".
– Бирюков подошел к Светлане вплотную, стоял, жарко дышал в шею.
– Ты, наверное, знаешь, кто такой сутатер?

– Сутенер?
– доставая салфетки из шкафчика, не оборачиваясь и, словно бы, не замечая близости Бирюкова, спросила Светлана.

– Ну, да! Точно!

Светлана достала салфетки, обернулась и ответила нейтральным тоном:

– Это мужчина, который приходит к женщине и ест ее картошку.

Бирюков обиделся. Шагнул к двери, но остановился перед Светланой, заговорил возмущенно:

– Я тебя столько времени забыть не могу. Я с женой жить не могу. Она: поцелуй меня, а я не могу. Отправил ее к матери. Каждый вечер у Веры ждал.

Светлана не ответила, ей хотелось лечь, прямо здесь, на кухне, на полу и прямо сейчас, и ждать, когда все, наконец-то уйдут, и в комнате станет темно и тихо.

Они и ушли вскоре, допив водку, но Бирюков остался. Светлана с тоской прошла за ним на кухню, думая, как тактичнее и настойчивее его выставить.

Бирюков сидел на корточках перед открытым холодильником:

– Не могла всю колбасу пожарить. Пожалела. Эх, ты! Я сказал друзьям: поехали ко мне домой. А ты так встретила! Понимаешь: ко мне домой!

– А ты не заблудился часом? Уматывай!
– стоя у косяка двери, сказала Светлана, уже не думая, как выставить Бирюкова тактичнее.

Бирюков опустился на колени, обнял Светлану за ноги:

– Не прогоняй. Я тебе все отдам. Все. Ну, скажи, что ты хочешь?

– Зачем все?
– усмехнулась Светлана.
– Ты сколько сейчас получаешь? Рублей семьсот? Отдай мне одну месячную зарплату. Мне хватит на первое время.

Бирюков поднялся с пола, сказал с обидой и презрением:

– Деньги! Ты не понимаешь, ты меня отталкиваешь этим.

– Вот и отталкивайся. Сразу и навсегда.

Скоро лето. А осенью Антон пойдет в школу...

Светлана шла мимо остановки. Вышли из автобуса три летчика, обогнали Светлану, один сказал озабоченно:

– Заведующая в этом подъезде... прямо домой... Икра...

Здесь, возле фирменного магазина "Океан", летчиков всегда много; суетливые, в своей униформе все, как на одно лицо. Молодые, те еще следят за собой, у них и брюки отутюжены и шинель по фигуре подогнана, а те, что постарше - брюки лоснятся, на коленях мешки. Не форма - балахон. Как у Базарова. Только без кистей. Все они в этой форме какие-то квадратные. Только в отличие от Базарова деньги у них есть, и всегда они в промысле по магазинам, словно самый голодный народ. А лица такие самодовольные и неинтересные.