Чтение онлайн

– Да ничего он о тебе плохого не говорит, - глянув в лицо Светланы, засмеялась Марина.
– Спрашивает, кто к тебе ходит. Говорю, не видно никого. А он говорит: "Она такая темпераментная, что не может одна". Борька мой смеется, говорит: "Я в этих вопросах не копенгаген, ты с ней (со мной, значит) говори, она медициной интересуется".

Светлана в два дня собрала справки, заплатила госпошлину и подала на развод.

В раздевалке, среди толкотни и шума, что, несмотря на все усилия дежурных и учителей, умудрялись создавать дети, Давыдова отвела Светлану в сторонку. Светлана шла за ней удивленная и встревоженная - ни она не вела русский в классе Нины Владимировны, ни Давыдова не вела математику у ее ребят, и общаться им вроде как бы и не о чем. Что ж такое, сверхъестественное, натворили ее сорванцы?

– Светлана Викторовна, вы не передумали разводиться?
– озабоченно-деловым шепотом заговорила Давыдова.
– Может быть, ваше решение поспешно и стоит повременить?

Светлана на миг даже опешила. С Давыдовой они не были дружны, и развод ей казался делом ее личным, как бы тайным, и никому кроме нее неизвестным, или уж, во всяком случае, почти никому, и уж, во всяком случае, не темой для скоростной беседы в толчее раздевалки с женщиной, с которой она едва знакома. Но тут Светлана сообразила, что Давыдова говорит с ней вовсе не из личного интереса, а по поручению Екатерины, говорит, как профорг. И Светлана только и ответила: "Нет, я не передумаю", - готовая с тоскливой скукой выслушать и даже поддерживать ненужный и неприятный разговор. Но Нина Владимировна, как бы вполне удовлетворенная полученным ответом и считая тему абсолютно исчерпанной, перешла ко второму вопросу:

– Вы должны подать на алименты.

– Не нужно мне от него ничего, - поморщилась Светлана.

– Не о вас речь, - напористо говорила Давыдова, так, словно никакого иного ответа не ожидала и потому и завела этот разговор со Светланой.
– Алименты не для вас. Для ребенка.

– Ну, какие с него алименты, - проговорила Светлана, не зная, как прекратить ненужный разговор и кинуться в конец раздевалки, где Елизаров и Крангач мутузили друг друга мешками со сменной обувью. К тому же ей не хотелось вдаваться в подробности и сообщать Давыдовой о материальном положении мужа, но Давыдова, похоже - откуда?!
– знала все.

– Даже десятка лишней не будет. Хоть что-то, хоть хлеб и молоко, а купите.
– Всем своим видом Давыдова являла озабоченность.
– К тому же, не всегда же он будет безработным. Алименты не на один день назначают. И мало ли что там впереди? Заболеете - и никакой поддержки.

Светлана вздохнула, решив промолчать и не вдаваться в дискуссию. Но разговор был незакончен. Давыдова вновь и вновь повторяла на разные лады, что любая денежная мелочь не может быть лишней - хотя бы новые колготки ребенку, хотя бы стакан ягод. Так, словно это она, а не Светлана, крутилась, как могла, чтобы хоть что-то было в холодильнике. Светлане вдруг стало обидно и немного жаль себя, жаль сына.

– А потом он, - сказала о сыне, - будет всю жизнь ему обязан за стакан ягод.

Давыдова вновь хотела продолжить убеждение, но Крангач уже мчался по коридору за Елизаровым вглубь школы, и не понять, то ли Елизаров его поколотил и теперь несется прочь от возмездия, то ли Крангач... И Светлана кинулась за ними следом.

В раздевалку, где Антон, сопя, натягивал валенки, выглянула Ирина Петровна. Шепнула:

– Муж ваш приходил.

– Да?
– расстроилась Светлана. Она боялась, что теперь, когда Антон редко видит отца, сын начнет скучать по нему и тосковать, и идеализировать.

– Хотел погулять с ним, но Антон не пошел. "Нет, - сказал, - мы тут в разбойников играем".
– Ирина Петровна засмеялась.
– Я говорю, вы бы хоть леденцов ему привезли. А он так посмотрел и усмехнулся.

– Антошка не говорит, что скучает о папе?
– спросила Светлана, понижая голос и с тревогой поглядывая на сына; тот, пыхтя, натягивал колготки.
– Мне он о нем никогда не говорит, но, может, с ребятами?

– Нет, он о нем и не вспоминает. Вчера мы говорили, кто с кем живет. И кто бы еще кого хотел в свою семью. Ну, кто о ком мечтает, кто о бабушке, кто о собаке, - опять засмеялась Ирина Петровна.
– Я думала, Антоша про папу скажет, но он про него и не вспомнил. Хорошо бы, говорит, сестренку маленькую или братика.

Антон, твердо засунув руки в карманы шубки, шел, ступая, как медвежонок, по протоптанной в снегу тропинке, и рассказывал, кто с кем дрался. Прошли мимо "Серой лошади", так звали в микрорайоне небольшое одноэтажное серое здание, в котором находился гастроном. С тыльной стороны магазина был винный отдел, и возле дома толпились, курили и матерились серые и грязные фигуры.

– Они плохие слова говорят?
– утвердительно спросил Антон.

– Плохие, - подтвердила Светлана.
– Кто водку пьет, тот плохие слова говорит и валяется на земле, вон как тот дядька.

– Я не буду водку пить, - охотно согласился Антон и потопал дальше. Знаешь, Петька Симохин всего боится. Говорит: "Отец выдерет". Мама, как это выдерет?
– Антон на миг остановился, вскинул голову.
– А это хорошее слово? Так можно говорить?
– И, не ожидая ответа, потопал дальше.
– А Петька не понимает, почему я тебя совсем не боюсь. А чего тебя бояться, ты баба-яга, что ли?

Светлана легонько за ворот шубки повернула Антона на боковую тропку, которая вела к книжному магазину. У нее иссякли все запасы: общих тетрадей, шариковой пасты. Вздохнула про себя: из-за болезни Антона она две недели сидела по справке, и денег не осталось даже на хлеб. Она сдала в скупку обручальное кольцо и перстень, что подарила ей бабушка. Обручальное кольцо Светлане было не нужно, а перстень жаль... Да и денег ей дали за золото - раз сходить в гастроном и аптеку. Но и без тетрадей не обойтись.

– Ты мне скажи, зачем ты Колю стукнул?

– Нет, мама, не так было, - сосредоточенно глядя под ноги, не согласился Антон и стал обстоятельно объяснять ситуацию.
– Ты послушай. Он первый полез. Мы кораблик строили, а он подошел и оттолкнул меня. Ну, и я его оттолкнул. А он заревел, чтобы его Ирина Петровна не наказала. А Ирина Петровна нас обоих на стульчик посадила. Мама, а твои детишки мне сказали, что я счастливый, какая у тебя ласковая мама.

– Мама тебя не лупит, потому что любит и жалеет, - пряча улыбку и стараясь говорить строго, ответила Светлана.
– А ты маму не жалеешь. Думаешь, мне приятно, когда тебя ругают? Я хочу, чтобы ты рос хорошим человеком.

– А я и расту хорошим человеком, - твердо ответил Антон.

Вечер был редко тих, не дул ветер с Амура, мороз был не сильный и не обжигал привычно щеки. Падал мелкий пушистый снежок. Хотелось бродить под нежным снегом, вдыхая свежий вкусный воздух и разговаривать с Антошей. Но надо было писать планы уроков и проверять тетради.

Дни летели, короткие, суматошные и похожие друг на друга: тетради, педсоветы, родители, уроки... что понедельник, что суббота, да и воскресенье только уроков нет, а так - те же планы, те же тетради. В школу, домой к кому-нибудь из ребят, в садик, и снова, подняв воротник и пригнув голову от ветра, в школу, домой к кому-нибудь из ребят, в садик... И вдруг - весна.

Весна нагрянула нежданно и властно, без предупреждения. Прямо из снежной метели ручьи и капель. И по радио - Шопен. И так стало Светлане тоскливо... И она наспех написала планы, проверила тетради слабых учеников и, попросив Марину последить за спящим Антоном, поехала к Вере.

4. Дверь открыла беленькая тихая девочка с грустными глазками.

– Катенька?
– улыбнулась Светлана.

Катенька кивнула головкой, не ожидая вопросов, впустила Светлану в квартиру, сказала, что мама вот-вот придет, забралась на диван и стала смотреть телевизор и грызть сухарь.