Чтение онлайн

Ранним утром 22 мая 1722 года по улицам города Тары шли два барабанщика, привлекая внимание жителей раскатистым дробным боем. Когда барабанные палочки ненадолго замирали, шагавший перед барабанщиками подьячий Иван Неворотов громко кричал:

— Всем быть надлежит у соборной церкви для публикации указа Его Императорского величества! Всем надлежит быть у соборной церкви немедля…

Привлеченные криком и барабанным боем жители потянулись к соборной церкви: шли казаки нагорной части города, посадские с низов от речки Аркарки. Скоро перед церковью собралась пестрая толпа. Толковали, о чем указ. Иные говорили, что, видно, о новой какой подати, другие откуда-то знали, что о безымянном наследнике, и шептали о последнем времени. На паперти стояли уже подьячий Андреянов, протопоп Алексей, фискал Никита Серебров, земский судья Верещагин и сержант Островский. Ждали коменданта Глебовского. Скоро и он прибыл с денщиком Гаврилой Ивкиным.

Придерживая полы волчьей черевьей епанчи, комендант взошел на паперть и кивнул подьячему Андреянову. Тот развернул копию с Устава и стал громко читать.

Собравшиеся слушали молча, и лишь когда Андреянов прочитал:

— «…дабы сие было в воле Правительствующего Государя, кому оной хочет, тому и определит наследство…» — По толпе прошел шорох, но тут же затих.

Андреянов дочитал указ. Перевел дыхание и продолжил:

— К сему уставу имеется «Форма клятвенного обещания». Форма сия такова: «Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь пред Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием в том, что по объявленному Его Пресветлейшаго и Державнейшаго Петра Великого Императора и Самодержца Всероссийского Нашего Всемилостивейшего Государя о наследстве Уставу сего настоящего 1722 года февраля 5-го дня, по которому ежели Его Величество по всей своей высокой воли и по Нем Правительствующим Государем Российского престола, кого похотят учинить наследником, то в Их Величества воли да будет… А ежели к сему явлюсь противен, или инако противное что помянутому Уставу толковать стану, то за изменника почтен и смертной казни и церковной клятве подлежать буду. И во утверждение сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего и подписуюсь». По указу же сибирского губернатора Алексея Михайловича Черкасского комендант Иван Софонович Глебовский повелевает градским жителям, а также уездным быть у присяги мая 25-го дня здесь же, у соборной церкви. Копия с Устава висеть будет на градских воротах. Об Уставе надлежит сообщать всем, кто по разным нуждам в отлучке обретается.

Андреянов замолчал, и тут же из толпы кто-то звонко крикнул:

— Как же за безымянного наследника Евангелие целовать, ежели он чертом будет?

Комендант Глебовский, стоявший до этого с хмурым, озабоченным видом, выступил вперед и крикнул в заволновавшуюся толпу:

— Кто сие гавкнул? На виску захотели? Всем быть у присяги, когда объявлено. Теперь расходись!

Народ медленно стал расходиться, судача о государевом указе.

К Глебовскому подошел сержант Островский.

— Господин комендант, пошто поздно срок назначил? Мне в Омску крепость надобно с присягой сей.

— Потому срок такой, чтоб уездные люди успели прийти. Сегодня пошлем служилых людей объявлять об указе…

— Градских-то можно бы с завтрева начать. — Поспеешь сержант в свою Омску крепость, аль там житье привольнее, чем у нас? — пошутил Глебовский, пряча за улыбкой досаду.

— Житье-то тут неплохое, да наше дело служилое… В Тобольске говорено было не медлить.

— Ладно, ладно, успеется… — сказал Глебовский, думая о своем.

Поздним вечером прошлого дня денщик Гаврила Ивкин доложил Глебовскому о приходе полковника Немчинова в его дом. Глебовский велел принять, хотя с угару болела голова, — дворовый человек Сашка, не привыкший к печи с дымоходом, рано закрыл трубу и едва не уморил хозяина; хорошо, денщик почуял неладное.

Когда Иван Гаврилович вошел, Глебовский в темно-синем атласном шлафоре полулежал на высокой подушке с камчатой наволокой. Войдя, Немчинов перекрестился на многочисленные поблескивающие дорогими окладами образа. Перед образом Знамения Святыя Богородицы в серебряном окладе горела тонкая свеча.

— С чем пожаловал, Иван Гаврилыч? — спросил Глебовский, встав с пуховика. Подойдя к столу, на котором стояло два шандала с восемью свечами, он взял медные щипцы и снял с одной нагар.

— Такое вот дело, Иван Софонович, что и не знаю, с чего начать, — сказал Немчинов, тронув пшеничную с проседью бороду.

— С дела и начни, коли так, время позднее…

— С дела, так с дела… Нынче сержант Островский вручил ли тебе Устав о престолонаследстве?

— Вручил, завтра публиковать буду…

— Что же, велишь безымянному присягать?

— Откуда знаешь, что имя наследника не означено? — нахмурил брови Глебовский.

— Молва о сем указе давно ходит. Из пустыни отца Сергия люди были, сказывали…

— Как старец, жив-здоров ли? — осторожно спросил Глебовский.

С год назад, весной прошлого, 1721 года, полковник Андрей Парфеньев с отрядом шел по скитам, дабы переписать всех раскольников в двойной подушный оклад согласно государеву указу. Пришел он и в пустынь Сергия. Но пустынники не дали себя переписать и грозили сжечься. Полковник Парфеньев отступил, пришел в Тару и, постояв малое время, ушел в Барабу. Комендант же Глебовский, опасаясь смуты в уезде и городе, ибо знал, что многие у старца Сергия тайно исповедуются, для успокоения пустынников самолично послал Сергию десять пудов соли и два постава камки, а в письме просил встречи для важного разговора. Но старец поостерегся, хоть и бывал много раз в Таре, с комендантом встречаться не захотел.

— Старец Сергий жив-здоров, сказывают… Вот что, Иван Софонович, я к те пришел: решили мы с казаками миром к присяге не идти…

— Как не идти! Сие за измену почтено будет! Мы с тобой токмо в Таре люди начальные, а для государя, как и все, подневольные.

Денщик по велению Глебовского принес медную ендову с пивом, налил в оловянные кружки.

— Так оно, Иван Софонович, но мы не просто не идем, а решили письмо государю отписать. Дай время…

К старцу Сергию послал я людей совета испросить по сему делу.

— Напрасно ты, Иван Гаврилыч, затеваешь сие дело, говорю ж тебе, мы душой лишь божьи, а телом государевы. Присягнули бы — и спокойнее…

— Как же присягать, коли в книге Кирилла Иерусалимского прямо писано, что придет до безымянный антихрист и восхитит власть. А о теле нашем шибко ли государь ныне печется? Казакам, сам ведаешь, каково в нынешние времена!.. Едва удерживаю, чтобы за ружья не схватились… Тебе или мне надобно сие?

— Э-э, Иван Гаврилыч, все мне ведомо… Иной раз у самого душа надвое колется… И казаков грех обижать, и царю услужить обязан… Вертись как хошь! Чаю, царь наш иноземцев лишку слушает, — перешел на шепот Глебовский. — Инда душа закипела: увидел я, в Тобольске будучи, как прапорщик из пленных шведов над Московского полку солдатами измывается. Все бьет через одного по усам, юшку норовит пустить… Это как? Они их воевали, в плен брали, а ныне пленный тот над ними стоит! Душа иной раз не терпит…

— Верно, верно… А от веры истинной тоже церковь православную нашу иноземец, еллин премерзкий Никон, отвернул!.. Принимал Господь двуперстие наше со времен крещения и поныне бы не отверг.

— Да-а, от розни сей много еще нашему отечеству претерпеть придется.

Глебовский помолчал, сложил руки на груди и сказал: — Тесноты я вам по присяге чинить не буду, время думать дам… Но уж если из Тобольска указ будет, не обессудь… И о разговоре сем лучше никому не знать.

— Ясное дело… Опасения не держи, ежели что, ты к нашим делам касательства не имел, в том тебе мое слово верное… Когда присягать велишь?..

— Первым велю двадцать пятого, сержант Островский торопит. К сему времени, что порешите, дай знать, письмо, чаю, лучше послать через меня…

— К двадцать пятому должны поспеть с письмом от старца, — сказал Немчинов.

— Вот и ладно… Только на душе у меня неспокойно, Иван Гаврилыч, может, присягнете, подумай ишо, время есть…

Немчинов направился к двери, думая, успеет ли Байгачев вернуться к этому сроку. Занятый мыслями, он не заметил, как от неплотно прикрытой двери тенью отпрянул не замеченный им человек.

— Ну, сынки, не чаял уж живу быть! — одеваясь, говорил спасителям Байгачев. — Сам господь вас послал, видно. За какими нуждами вы тут объявились? Куда едете?

— Туда же, куда и ты, Петр Иваныч, к отцу Сергию ехали, — ответил Федька. — Вот Степку отец насильно женил, и он хочет там спрятаться. Не чаяли тебя догнать!

— Женил, говоришь? Шлеп-нога может… Ну а на меня-то как наткнулись?

Ребята наперебой стали рассказывать. Бежав из дому, Степка поначалу направился было и промышленную избушку, но потом догадался, что отец может его там быстро найти. Вернулся к вечеру в Тару и вызвал свистом из дома Федьку. Рассказал о своих делах, прося совета, куда деваться. Федька, слышавший весь разговор у отца, решил догнать Байгачева. Вывел двух коней, взял ружье и лук, сказав калмыку Дмитрию, что едет в ночное, а утром поедет на отъезжую пашню проверить работу.