Чтение онлайн

На Пасху Василий закончил раскрышку доличного письма иконы, написал младенца Христа, и тут из-за младенца вышла у них с отцом Сергием ссора.

Незадолго, недели с три тому, Иван Падуша привозил в скит крестить своего сына. Когда окунали его в купель, младенец в отличие от других не заорал, а засмеялся, забил ручками-ножками и так врезался Василию в память, что он его и написал на иконе, как живой вышел! Но отец Сергий, увидев написанного младенца, нахмурился и сердито сказал:

— Неправильно младенца изобразил, не по старому образцу…

— Батюшка, прости недомыслие, пошто надобно младенца изображати ликом старческим? Не так надобно, по моему разумению…

— Коли свой ум короток, чужого разума слушай! — яростно оборвал его Сергий. — То кобель Никон умыслил, будто живым писати… Коли не будет в лике Христовом строгости и умерщвления плоти, то и святости не будет! Кому молиться, парсуне мирской? Коли младенца не перепишешь, прокляну доску твою!

Василий, опустив голову, молча выслушал выговор святого отца. Но стереть написанного младенца рука не подымалась. В ум его не укладывалось, почто невинный живой лик был непотребен взгляду людскому. Сам же старец говорил, что писать по своему духовному промыслу, а коли душа другого письма не приемлет, как быть?

Промучившись всю ночь, рано утром ушел Василий с иконой к себе домой. И бьется над ней с тех пор каждый день.

Никто не считал, сколько часов провел он перед неоконченным образом, безотрывно глядя в просанкиренное лицо, силясь ухватить лик и раскрыть его. Но густела, пересыхала приготовленная рефть, и опять Василий оставался ни с чем, ибо просанкиренное лицо есть лишь ничто сего лица, лишь невнятное пятно на трехслойном высохшем левкасе.

Много раз обращался он мысленно к Абалацкой чудотворной иконе. Видел ее так, будто перед ней стоял. Божья Матерь изображена с распростертыми воздетыми к небесам дланями и с Предвечным, еще не родившимся, а только воплотившимся и находящимся в утробе Богоматери. Искусен был мастер, протодьякон Матвей Мартынов, что по заказу расслабленного крестьянина Евфимия Коки написал сию икону. После написания ее Евфимий исцелился. Далее сотни чудес сотворила икона с 1636 года, и за то одели ее в пятнадцатифунтовые золотые ризы, убрали убрус жемчугом да бриллиантами… Нет славнее иконы в земле Сибирской.

Проще простого написать бы копию с нее, да и не маяться. Но непонятная сила велит Василию писать по-своему. И тайная дерзость, овладевшая им, снова и снова нудит его к поискам того единственного истинного образа, который только и может оставить надежду на чудо…

Однажды он дошел до оживки лика, показалось даже, что конец скоро его мучениям. Но едва положил белилами несколько отметин, когда лик стал внятен, тут же увидел, что лик сей младенцу чужд. И с горечью и досадой Василий закрыл его опять санкирем.

Но надежда жила в нем, и он снова и снова каждое утро, отделив желток куриного яйца, творил краску: мешал зеленую киноварь, добавлял охры, белил, чуть квасу и растирал все это пальцем в большой деревянной ложке…

Вот и сегодня, встав с лавки в своем закуте в черной половине избы отца своего, Ивана Казачихина, он промыл и без того чистые кисти из беличьей шерсти, вставленной в гусиные перья, и хотел развести краски, но плетенная из сосновых кореньев чашка, где обычно лежали яйца, была пуста. Вечор отец обозвал его бездельником, запретил переводить впустую яйца. Хотя Василий и помог братьям сеять хлеб.

От нечего делать Василий нехотя принялся левкасить сосновые доски с уже процарапанными шилом в клетку ковчежками для икон на продажу.

Дверь тихо скрипнула, отворилась, через высокий порог перебрался Николка Терехов и тут же спросил:

— Краски мешать будем?

Разравнивая гремиткой на доске левкас, Василий улыбнулся:

— Не, брат Николка, сегодня не будем, все яйца протухли, одни болтуны…

Николка недоверчиво посмотрел на него и подошел ближе. Василий часто, проткнув яйцо с двух сторон иголкой, отдавал его Николке, и тот старательно высасывал белок. Приходил Николка к племяннику Василия, Мишке, сыну старшего брата Петра. Но, поиграв с ним, Николка подолгу стоял за спиной Василия и смотрел, как он творит краски, варит для олифы льняное масло, трет мел… Иногда Василий давал ему подержать ложку с краской, чем Николка очень гордился.

— А я с папаней седня на поле был, сеял… — важно сказал Николка.

— Все посеяли?

— Не-е, изрядно осталось. Папку полковник к себе призвал.

— Для чего призвал-то? — спросил Василий, отложив доску.

— Не ведаю… Можа, опять куда пошлют… А пошто все яйца-то протухли?

— Долго рассказывать, брат Николка…

Вошел запыхавшийся Иван Казачихин.

— Николка, поди-ка с Мишкой поиграй, — сказал он и обратился к Василию: — Указ прибыл о присяге безымянному наследнику… На круге решили к присяге не идти, о том письмо написали отпорное… То письмо надо отцу Сергию свезти…

— К отцу Сергию не поеду, — пробормотал Василий.

— Да постой, не один, с Петром Байгачевым.

— И вдвоем не поеду, — упрямо сказал Василий, — покуда образ не кончу, никуда не поеду…

— Образ, образ!.. Стоишь подле него без пользы, а кормлю тя я. Вот, ровно в сказке, послал бог сыновей: двое умных, а третий — дурак!.. Я б Егора послал, да ему на таможню становиться, а Петр, сам знаешь, уехал на рыбный промысел…

— Не поеду…

— Тьфу! Ну вон скажи Байгачеву-то, на дворе дожидается.

Они вышли во двор.

— Не могу я, Петр Иваныч, ехать к старцу, в споре с ним, — сказал Василий Байгачеву. — Да и работа есть…

— Не можешь, так ладно, один съезжу, — дружелюбно сказал Байгачев, — вдвоем бы оно, конечно, веселее… Пойду я…

— Эх, — махнул рукой Иван Казачихин, — позоришь отца-то перед миром, обещал ведь, что съездишь ты с Петром-то!

— Меня спросить надо было, — кротко сказал Василий и пошел в свой закуток.

— Его спросить, гли-ко! — вскипел Иван Казачихин. — Сопля ишо возжой течет, а туды же, отца родного учить!..

Хоть и ругался Иван Казачихин на сына, а в душе жалел его. Откуда только эта блажь к богомазанию напала? Старшие братья уж в конные казаки поверстаны, этому ничего не надо, окромя красок… Еще мальцом, бывало, углем всю печь изрисует. Сек его немилосердно за то, а все не впрок. А после так вышло, что послушал он отца Афанасия и отправил Василия в Тобольск к мастерам по иконному писанию. Три года там пробыл, а проку нет: ни протопоп его образов не берет, ни вот теперь отец Сергий. Оба говорят, что-де не так пишет. А он, упрямый, никого не слушает, по-своему пишет. А для чего писать те образы, коли не годится молиться? Ужель гордыня обуяла малого? Хотя плохого о нем не скажешь. Отец Афанасий, когда уговаривал его отправить сына на учение, говорил, что сын его к начертанию плотского воображения Господа Бога весьма подходит. Как о том в Стоглаве-де писано, каким надлежит живописцу быти, таков, мол, и сын его есть: кроток, непразднословец, не сварлив, не пьяница… Словом, по всем статьям подходит… Женить бы его, да и тут загвоздка. Втемяшилась ему Дашутка Чередова в голову: засылай сватов, другую не желаю. А куда полез — Чередовы-то дворяне, а он, Иван Казачихин, из детей казачьих, так и остался не поверстан. Когда же Васька Кропотов просватал его Дашутку, почернел аж… А тут еще протопоп иконы его сломал. Ушел сын в скит, да вот и оттуда вернулся.

Когда Петр Байгачев выехал за город из Борисоглебских ворот на кауром жеребце, с притороченной к седлу возле деревянного стремени кожаной сумкой с едой, солнце било ему прямо в глаза, касаясь верхушек елей. Справа за Иртышом и отдалении залегла тучка, окаймленная сверху золочено-красной лентой, и Байгачев опасливо покосился на нее, боясь, как бы не было дождя. Он еще раз перекрестился двуперстно на темный лик Спаса над воротами и стегнул коня плеткой. Надо было торопиться. Он прикидывал, что коли дождя не будет, то к вечеру следующего дня можно добраться до пустыни старца Сергия. Но для этого обязательно к ночи надо быть в Ложниковом погосте.