Чтение онлайн

— Дивны дела, господи, изменник на управителя кричал… — пробормотал, перекрестясь, иеромонах Иоасаф, — властям ноне нет почтенья…

— Кабы комендант честный был, так и почтенье было б! А наш комендант самый наиглавнейший вор и изменник, — пьяно пробормотал Аника Переплетчиков.

— Окстись, Шлеп-нога, — отмахнулся от него подьячий Сабуров, — что несешь!

— Я те, бл…дин сын, не Шлеп-нога, но Аникей Иваныч! — дернул Сабурова Аника за бороду.

Сабуров вцепился ему в волосы, выдрал клок на затылке. Драться им не дали — растащили.

— Аникей, так ты хозяина уважил! — укоризненно произнес Андреянов. — Да и с чего ты взял, что комендант — изменник? За сии слова и к ответу призвать могут.

— А я и отвечу! — брызгая слюной, закричал Переплетчиков. — Мы слов на ветер не бросаем, ишо говорю раз, комендант-изменник хуже полковника. Доподлинно мне известно!.. С пустынниками снюхался, потатчик им во всем…

— Остынь, остынь, Аникей, — посмотрел на него, будто придавил, Верещагин, и Переплетчиков осекся, замолк.

— Хочу я новую запашку сделать ноне, — перевел разговор на другое Верещагин и обратился к геодезисту Чичагову:

— Нет ли у тебя, Петр, на примете еланки какой?

Геодезист Чичагов, сухой тридцатилетний малый, ходивший к Зайсан-озеру два года тому с майором Лихаревым и задержавшийся для описания пути, пьяно ответил:

— Земли-то кругом вдоволь… Есть, есть…

Поздно вечером, провожая гостей, Верещагин остановил сильно качавшегося Анику, встряхнул его так, что подбородок того ударился сильно о грудь, и прошипел:

— Ты че петухом голосишь? Я те вторую ногу обломаю… Коли ведомо что про коменданта, мне доношение подавай, понял! Собьем комендантишку с насеста, наша власть будет! Завтра же пиши донос! Угу, — мотанул головой Аника, — подам, п-подам…

Слово Аника сдержал, доношение на Глебовского принес Верещагину через день, и судья стал готовить отписку в Тобольск.

Но на этот раз он не был первым. Когда он еще готовил бумагу, в Тобольск отправился тайком человек фискала Шильникова, Максим Петров, с отписками провинциал-фискалу Замощикову. Одна отписка была готова у Шильникова еще до именин Верещагина. В ней на трех листах подробно он описал, как произошло смятение, писал об отпорном письме. Вторую же отписку заготовил сразу после именин:

«Провинциал-фискалу Трофиму Григорьевичу Тарский фискал Семен Шильников челом бьет. Сего 1722 году июня в шестой день был я на обеде у судьи земских дел Лариона Верещагина. И тарский житель Аника Переплетчиков говорил с яростью, с тарских жителей сталось смятение и от коменданта Глебовского. Он-де Глебовский прямо изменник. И в то время были за обедом и услышали те слова тобольский поручик Федор Княгинкин да дети боярские Василий Сумин, Иван Костылецкий, да солдат Петр Попов…»

За день до Петрова дня на опушке густого взрослого ельника, откуда уже виделись башни городских ворот, появились два путника: старец в монашеском одеянии с посохом в руке и подросток. Это были отец Сергий и Степка Переплетчиков.

— Сбегай, Степушка, я тут обожду… Да с оглядкой смотри, бог весть, что там деется. Спаси тя Христос! — сказал старец и снял скуфейку, обнажив седые волосы и щурясь от горячего солнца. — Я мигом, батюшка…

Все время по прибытии в скит отец Сергий держал Степку подле себя. Малый приглянулся ему своей сметливостью. За короткое время он узнал всю округу, со всеми пустынниками перезнался и удивлял их своими способностями дразнить птах… После отъезда Байгачева на душе старца было неспокойно.

Вестей из Тары не было, и, беспокоясь, — не присягнули ли тарпане, отец Сергий не выдержал и решил сам прийти в Тару к Петрову дню. Степка запросился с ним проведать мать и братишку. Сергий поначалу не хотел брать, но потом пожалел: малому к пустынной жизни привыкать трудней.

Отец Сергий сел в тени берез и задумался. Над разнотравьем, что пестрело перед ним, слышно было гуденье лета. Он задремал, не обращая внимания на комаров, которые стали донимать в тени. Было жарко, он же не чувствовал жары — в любой зной телу его было просто тепло и благостно. Но и в полудреме приходили, хоть и отрывочные, но ясные мысли. Иногда он приоткрывал глаза, и эта полянка на краю леса казалась ему райским уголком. Он давно отвык умиляться такой красотой, но всегда радовался согласию, в коем пребывал лесной мир вокруг, и досадовал, что нет такого согласия меж людей. Волк-хищник по природе, а человек — по зависти. И полнится земля хищниками: вероотступниками, гонителями и тайнохулителями, ругателями и ненавистниками рода христианского, кои влезли татски в овчее стадо и отторгли немалую часть душ христианских. Ему иногда хотелось сделаться лесным деревом, дабы не чуять душой злобы сего мира. Но это было только в минуты слабости и усталости, ибо каждый день в груди горел огонь, который жег его и подымал голос пророчества. Этот огонь толкал его к людям и повелевал открывать им истину, открывать Христом Богом изреченное слово, дабы помочь людям победить злокозненную силу и восприять в будущем радость и бессмертие души…

А истина же человеку непросто дается, за истину и пострадать иной раз надобно. Даже среди пастырей, за истинную веру радеющих, случаются затмения и рознь на радость врагам-никонианам. Так было тут, за Камнем у него, Сергия, с Иваном Смирновым, а еще памятнее была рознь у него в бытность на Керженце, куда пришел он из монастыря. Тринадцать лет тому было то…

Великая распря шла по скитам Керженским в те годы между Ануфриевым согласием и Софонтиевым да Дьяконовым согласиями из-за спорных писем протопопа Аввакума и такого же страдальца за веру истинную дьякона Благовещенского собора Федора. Аввакум писал о Пресвятой Троице, будто она трисущная, рассекается на три равные естества. И Отец, и Сын, и Святой Дух сидят, как три царя небесные. О Христе Спасителе писал, будто он сидит на престоле, соцарствуя Святой Троице как Бог особый, будто Бог воплотился в утробе Девы только благодатью своею, а не ипостасью…

Отец Сергий, еще в монашестве будучи, выучил наизусть те письма. «Федька, а Федька! Ох, собака, бл…дин сын, гордый пес, помнишь лаишь: ты, Аввакум, свинья, что знаешь. А я небесныя тайны вещаю. Мне дано. Словом говорю троицу, а умне во отце сына и духа верую…» Велик был страдалец, а тут истину не узрел. Отверг отец Сергий письма те, ибо не в согласии они с учением Апостольским.

В Керженских же лесах, куда пришел Сергий, много лет старец Ануфрий те письма за вечное евангелие почитал, сея меж скитников разлад и смуту. Не на одном соборе православные керженские старцы осуждали Ануфрия, тот давал им слово, даже раз заручное письмо написал, что отрекается от писем, но затем снова начинал мутить пустынников, сбивал в свой толк.

Не вынесли такого лукавства отцы и скитники, ожесточились на коварного старца. Собравшись по благословению отца духовного священноинока Сафония у отца Никодима, числом около семидесяти, послали они к старцу Ануфрию, чтобы он к ним пришел для духовного совета и объяснения. Но Ануфрий сказал гонцу, чтобы отец Никодим пришел с немногими отцами к нему в келью.

Отец Никодим взял с собой отца Васанофия, Феофила, Иова, Селиверста и Сергия.

Келья старца Ануфрия — большой пятистенок на подклете с окнами, затянутыми круглый год прозрачной слюдой, — стояла на самом высоком сухом месте. Не зря старец почитался самым богатым скитником на Керженце. Еще кельи за деревьями не видать, а уж тропинка выложена колотыми плахами и подводит к самому дому. Рядом с ним часовня с остроконечной под крестом башней, далее амбары, сараи…

С высокого крыльца под навесом с резными причелинами к пришедшим спустился старец Паисий и, ответив на приветствие «Спаси Христос!», сказал, что в келье старца Ануфрия нет и что он в служебне вершит молитвы, отдает поклоны и будет нескоро.

— Недосуг нам ждать, ибо по посланию собора мы тут, — сказал отец Никодим и направился к часовне.

Старец Ануфрий с лицом, будто вылепленным из воска, худой и жилистый, не обернулся, когда отцы вошли в моленную. Он лишь быстрее зашептал молитву и, перебирая затертые до лоска кожаные лепестки лестовки, еще усерднее стал бить поклоны. Постояв немного, отец Никодим решительно остановил его: