Чтение онлайн

Наконец, решили отправлять первую партию арестантов в Тобольск. Проверяли еще раз кандалы, заковывали тех, кто еще не был закован. Караульные солдаты получали провиант на восемь дней, сколько занимает путь водой до Тобольска, писарь Паклин, подьячие Сабуров и Резанов просиживали допоздна, снимая копии расспросов.

К утру 27 июля все было готово, и арестантов в плотном окружении солдат повели к пристани на Иртыш, где стояли для них девять больших лодок. В колонне арестантов шли самые уважаемые в городе люди: дворяне Чередовы и Иван Бородихин, сотники Борис Седельников, Петр Шатов, Яков Петрашевский, пятидесятники Иван Белобородов, Иван Жаденов, Гаврила Быков, Василий Сборщиков, Никифор Перфильев, дети боярские, конные и пешие казаки, тут же с опущенной головой шел комендант Глебовский и жена полковника Немчинова, Катерина…

Весть о том, что уводят арестантов, мигом облетела Тару. Колонна еще не вышла за городские ворота, когда мальчишки забегали вдоль конвоя, высматривая родню в толпе арестантов.

— Тятя! — раздался пронзительный крик, и Федор Терехов, шагавший с краю, невольно подался было на голос сына. Но в грудь ему тут же уперся штык.

— Назад!

Терехов, опустив голову, зашагал дальше. А народ все прибывал. На пологом спуске бабы догоняли колонну, совали узелки с едой, утирая глаза концами платков, выли в голос по кормильцам, коих, будто татей, уводили неведомо куда, неведомо за какие вины… С любопытством поглядывали, выйдя из юрт, татары и бухарцы за посадом. Один бухаретин, показывая редкие желтые зубы, взирал с верблюда на процессию с недвижной полуулыбкой…

— К лодкам не подходить! Не подходить! — размахивая шпагой, кричал в толпу поручик Маремьянов. Солдаты, встав цепью, не пропускали людей к воде.

Арестантов рассаживали в лодки по восемь-девять человек, им же самим предстояло грести по три человека с каждого борта. Караульные солдаты числом, равным числу арестантов, устраивались на носу и корме лодки.

— Скорей, скорей, разбирай весла! — распоряжался прапорщик Григорий Калтузин, глава конвоя. Но арестанты не обращали на него внимания. Прежде чем войти на лодку, каждый из них, перекрестясь, кланялся народу. Только комендант сел в лодку, ни на кого не оглянувшись, и, устроившись у кормы, закутался в епанчу.

— Прощайте, христиане! Безвинно страдаем!.. — начал было Яков Чередов, но к нему подлетел ястребом поручик Маремьянов и ткнул кулаком в бороду.

— Молчать! В лодку!

Толпа заволновалась. Заголосили громче прежнего бабы. Кто-то из пацанов швырнул камнем в Маремьянова, сбил треуголку.

— Отчаливай, отчаливай! — закричал он и, обернувшись, толпе: — Не напирай! Велю стрелять!

Заскрипели уключины, и лодки, подхваченные течением, понеслись и вскоре скрылись за поворотом.

Прапорщик Калтузин вез с собой в Тобольск отписку полковника Батасова, в которой сообщалось об отправке коменданта и семидесяти четырех арестантов под крепким караулом: прапорщик, кантернамус, два капрала и семьдесят солдат — и что 153 человека послать не на чем. Писал также о прибытии капитана Унковского, сообщал об орде, о том, что Падуша сидит, по-прежнему запершись.

Проснувшись, Иван Падуша сотворил шепотом утреннюю молитву:

— Боже, очисти мя грешного, яко николише сотворих благое пред Тобою, но избави мя от лукаваго: и да будет во мне воля Твоя, да несужденно отверзу уста моя недостойныя и восхвалю имя Твое святое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков, аминь.

Из закута, отделенного занавесью, где обитали женщины, слышался голос Калашникова:

— Вот, девоньки, повязали они, разбойники, старца-то, а живота лишить, зарезать рука не подыматся: господь не дает. Тогда они его в лодчонку бросили и пустили по Иртышу, мол, мы не смогли порешить, пусть нехристи его жизни лишат. Токмо глядят: лодка та стала да вверх по течению сама собой двинулась. Поняли разбойнички, что на нем благодать божья, испужались, старца того достали на берег и отпустили… Ну идет он этта лесом, гля, на дереве икона Богородицы со Младенцем письма ветхого, и сияние от ее исходит… Обрадовался старец находке, взял с собой. Пришел в деревню, ночевать попросился, а у хозяв горе: сынок единственный в болезни. Руки у него сохнут и сохнут, бознат чего. Старец то узнал, дал сыну ихнему икону поцеловать, и исцелился паренек, и руки, как у всех, стали…

Послышались всхлипы. Иван отодвинул занавесь, Калашников встал.

— Вот под утро слышу, девки-то наши замокрели, ревут обе, я и зашел рассказать им разные жития да чуды… Про чудотворную вот Божью Матерь им сказывал, че от отца свово слыхал…

— Ванятка всю ночь кричал… Голодный… Молоко-то у меня пересохло…

Иван ничего не ответил, помрачнел, прошел в черную половину избы, где у окна сидел Василий Кропотов. Увидев Падушу, он сказал:

— Воды ведра два осталось, коли дождя не будет, пропадем!

Падуша сел на лавку и, откинувшись на глянцевую от частого мытья стену, заскрипел зубами.

— Ты че, Иван?

— Молоко у бабы перегорело, сына кормить нечем…

Кропотов подошел к Падуше и задумчиво сказал:

— Иван, чаю, выходить надобно бабам… Вон и у моей под сердцем сын тоже… Ежели мы пропадем, пусть хоть сыны наши останутся…

— А ежели они их на цепь?..

— Не тронут баб… Не должны…

Вошел с ведром Архипов и сказал хмуро:

— Вся вышла, это последняя, — кивнул он на ведро, наполовину заполненное проросшей, пустившей бледно-зеленые гребешки, репой. — Стало быть, у нас теперича сухая рыба да мука, более ничего нет…

Он подошел к Ивану и зашептал:

— Стал я бочонки ворочать, гляжу, а в них песок, а ты говорил, порох…

— Это и есть наш порох, бабам не брякни… Василий знат…

— А коли штурмовать зачнут?

— Зажгемся… Баб нонче решили мы выпустить…

— Что ж, бунтовать — дело не бабье… Только и там их могут к ответу притянуть…

Они втроем вошли в горницу, и Падуша объявил:

— Все, бабы, собирайтесь! Выйти вам придется… Еды у нас совсем мало. Мы полковнику скажем, ежели вас не схватят, то и мы выйдем. Покуда они нас ждать станут, вам схорониться где-то надо, лучше в лес к отцу Сергию уйти…

— Не пойду без тебя, — прижалась Дашутка к Василию.

— Не дури, о нем думай, — прошептал он ей, — есть тебе надо… Не реви, не реви, — погладил ее Василий по спине, успокаивая.

Иван Падуша подошел к двери и крикнул:

— Эй вы там, зови полковника!

— Че, ай выходить надумали?

— Не твое дело, зови полковника!..

Через час в канцелярии полковник Батасов допрашивал вышедших, больше жену Падуши.

— Сожигаться не хочет, ждет государева указу…

— Ты чего вышла?

— Сына кормить нечем…

— А коли сына не было б?

— Жена при муже должна быть.

— Так, так… А много ли пороху у твоего мужа?

— Три бочонка трехведерных.

— А еды много ли осталось?

— Муки ржаной пудов пять, отрубей пуда три, рыбы малое количество, других запасов нету…

— Ну, ступайте, да чаще под окна к мужьям приходите, чтоб вышли скорей!

Но никто из дома Падуши не вышел. А Дашутка и Анна пропали без следа.