Чтение онлайн

Едва Исак Мцкулин вернулся в Тару из Такмыцкой слободы, как тут же пошел узнавать, прибыл ли сержант Данила Львов. Обрадовался, что тот в Таре, и немедля направился к соседу Аники, Ивану Сушетанову, где стоял на постое Данила Львов. Переступив порог, Микулин поздоровался и, не зная как начать разговор о деле, по которому пришел, спросил:

— Давно ль с урмана, Данила Петрович?

— Пятой день…

— Словил ли Байгачева?

— Заарестовал… — нехотя проговорил сержант, но потом, обрадовавшись, что есть кому выговориться, сказал: — А здесь чуть самого не заарестовали… Трое суток вели, а в последнюю ночь зарезался, сукин сын! Каким манером, в ум не возьму… Хотел меня вице-губернатор на обвахту посадить, да спасибо

Ивану Титычу, замолвил за меня словечко, заслуги мои помня… Да, времечко — не знаешь, где упадешь…

Ободренный располагающим тоном, Исак Микулин сказал:

— Я к тебе, Данила Петрович, по делу, может, чего присоветуешь.

— Ну?.. Садись к столу, сказывай.

Микулин расстегнул кафтан, присел у стола и рассказал о случае с Верещагиным у ворот.

— Так прямо изменником и обзывал?

— Истинный Бог, не вру!..

— От падаль, полковника государю и отечеству вернейшего изменником обзывать! Поплачет судья! Пиши, Исак Игнатьич, донос в канцелярию розыскных дел. Покуда вице-губернатор тут, он ему покажет, как клевету возводить…

— Да ладно б только это, — понизил голос Микулин, — не тот судья человек, за кого себя выдает…

— Как не тот? — не понял сержант.

— Не тот! Был я по службе на Тюмени, видел, как он под пыткой был за убийство, и писался в тот раз не Верещагиным…

— Как же?

— Запамятовал… Семеновым, кажись… Лет с пять тому было…

— Да верно ли так, не путаешь с кем?

— Крест в том клятвенно целовать могу… Долго не мог упомнить, где оного судью видал, а вот как он на меня начал орать, тут сразу и вспомнил — тот самый, что на Тюмени пытан…

— Говорил ли кому о сем?

— Не говаривал, ноне только из Такмыцкой слободы…

— Ладно, покуда не сказывай, с Иваном Титычем надо по сему делу говорить… А что изменником его называл, пиши доношение… Поди в канцелярию, попроси Сабурова аль подьячего нашего Паклина, писаря, они сделают…

Микулин поблагодарил сержанта за совет и на другой день с утра хотел пойти в канцелярию, но к ночи занемог, видно, простудился в дороге и пролежал дома два дня безвыходно.

Варька поила его топленым молоком, давала горшок с пареной репой, чтобы дышать горячим паром… Хворь медленно, но проходила. Микулин досадовал, что не вовремя она навалилась… Да, кроме того, Варька привела в дом полуобезумевшую девку, которая, увидев его солдатский мундир, вдруг яростно кинулась на Микулина, царапая лицо, насилу ее успокоили. Он закричал было Варьке, чтоб гнала ее, но, узнав ее историю, по-отцовски пожалел девку и ее, мертвую ныне, красоту. Но спал эти дни только днем, когда Варька была дома, слишком много злости ловил во взгляде Дашутки. И на третий день, поправившись, попросился на постой к Даниле Львову.

— А че у соседа не поглянулось? — спросил сержант.

Микулин рассказал.

— Выгнать ее…

— Пускай живет… Грешно с такой связываться…

— Ну живи, не жалко… Не стеснишь…

Перебравшись к Даниле Львову, Микулин пошел в канцелярию. Отозвал в сторонку площадного подьячего Дмитрия Сабурова, попросил написать доношение.

— По какому делу? — спросил Сабуров.

Микулин объяснил. Видя, что подьячий замялся, обещал пятиалтынный.

— Делов много, черновое напишу, а набело вон хоть Паклина написать проси.

Микулин остался дожидаться. Через полчаса Сабуров вынес доношение, прочитал и спросил:

— Все ли верно описано?

— Все так, верно…

Найдя полкового писаря Петра Паклина, попросил переписать его доношение начисто. Паклин, не ломаясь, переписал и спросил:

— Когда ты на часах-то стоял?

— Да уж три недели тому…

— Скажут, пошто сразу по такому делу не подал доношение…

— Так поставь тогда задним числом…

— Не могу я, коли б один писал, проси Сабурова, коли он согласится, тогда можно поставить без опаски.

Вдвоем они направились к Сабурову. Тот согласился поставить на черновом доносе задним числом.

Когда Микулин с Паклиным вышли, подьячий Григорий Неворотов спросил Сабурова:

— Че это солдат другой раз уж к тебе седня подходит?

— Да на судью донос пишет, просил задним числом поставить… Будто называл Верещагин полковника ихнего изменником…

— А-а…

На улице послышался скрип телег, топот копыт, крики мальчишек. Выйдя на крыльцо, они увидели, что в город входил отряд Петрово-Соловово со взятыми пустынниками. А было арестантов сто семьдесят человек.

«Всё к одному», — гася вскипевшее бешенство, подумал Ларион Верещагин, когда подьячий Григорий Неворотов нашептал ему о доносе Микулина. С час назад шел он мимо съезжей фискального ведомства, где под охраной сидели десятка три не отправленных еще отпорщика. Увидев сержанта Данилу Львова, он ехидно проговорил:

— Карауль, сержант, лучше, не то, как Байгачев, они у тебя все зарежутся, пойдешь заместо их…

— Сам не пойди! — вспылил сержант. — Думаешь, прозвание сменил, убивец, так и схоронился! Иван Титыч скоро тебя призовет к ответу!..

Верещагин, озадаченный, приостановился на миг и зашагал прочь, думая о том, откуда стало известно сержанту то, чего в Таре никто не знал… Не было свидетелей прошлому, казалось, забыто все, и на тебе!

Сержантишку-то и убрать бы можно тихо, да вот Батасова не уберешь. Видно, пришла пора — кто кого…

Сразу после ухода Неворотова Верещагин сел за стол и принялся за донос, которым надеялся убрать и сержанта, и полковника Батасова. Уж кто-кто, а он, Верещагин, знал, как пишутся подобные бумаги.

Начал с того, как тарские жители не пошли к присяге, что возмутили их полковник Немчинов, Иван Падуша, Петр Байгачев, Дмитрий Вихарев, Василий Исецпий, и сюда же ничтоже сумнящеся присовокупил фискала Семена Шильникова. Казаков называл стрелецкими сынами, и дабы сих сынов к присяге не приводить, он, Шильников, уехал в Омскую крепость, «и то его явное воровство». Тут же напомнил, что он писал отписку в Тобольск, но которой и прислан был в Тару для розыску о противности полковник Иван Батасов, и что «до его прибытия дня за три или два прислал он капитана Льва Ступина, и упомянутый полковник Иван Немчинов, Иван Падуша со многими тарскими жителями в домах своих при нем, капитане Ступине, заперлись», а когда-де приехал 11 июня полковник Батасов, Иван Падуша вышел, но полковник за караул его не взял. А к Немчинову в дом посылал он сержанта Данилу Львова с офицером и солдатами, и взяли они человек сорок. «А полковника Немчинова он, Данила Львов, в то время не взял, знатно, ради взятков своих, и того же дня спустя того времени с полчаса или больше означенный полковник Немчинов со многими людьми в доме своем зажегся. А для чего в то время его, Немчинова, Данила не взял, как видели помянутых противников, того я не знаю…»

И не важно теперь, что не Данила Львов ходил в дом Немчинова, а Батасов хоть и был там, но Немчинова не взял, «знатно у него, Данилы, с Батасовым заодно. А что Иван Немчинов кому давал, какую дачу, и про то про все крестник его, дворовый человек, калмык Дмитрий, знал, и куда пожитки девал, и про то он же, калмык, знал, и куда его Данила дел ради языку, того я не знаю. Да того же дня означенный Иван Падуша с противными тарскими людьми в доме своем заперся. И такого пущего самого противника ему, полковнику Батасову, как он вышел июня 26 числа, из-за караула отпускать не надлежало, и знатно, что от оного полковника Батасова таким противникам есть поноровка и хлебничание…»