Чтение онлайн

— Па-адла… Я к те с добром… За тебя на виску не хочу… Живота лишаться не хочу… Па-адла…

Долог путь от столицы Сибири до столицы Российской империи. Почти три месяца на двенадцати подводах под началом гвардии капитана Санкт-Петербургского полка Тобольского гарнизона Христофора Эртланга везли шестерых арестантов из Тары. Закованных «в ручные и ножные железа», везли их отдельно друг от друга: солдата Исака Микулина, подьячего Дмитрия Сабурова, писаря Петра Паклина, сержанта Данилу Львова. Более важные колодники, полковник Батасов и судья Верещагин, были закованы только в ножные железа.

В Соли Камской прибавился к арестантам еще один колодник из караульных солдат. Было это так.

Солдат Сидоров и сержант Жулкетов встали на ночлеге на ямском подворье при колоднике Даниле Львове. Сидоров, готовясь стать на караул, говорил сержанту Жулкетову:

— Опять капитан седня искал у борова кособрюхого государевы бумаги, да не нашел… А боров мне говорит, насмехаясь, че, мол, ваш капитан письма царственные важные ищет, я-де их в отход давно бросил… «Боровом» солдат Сидоров называл судью Верещагина. От самого Тобольска Верещагин все выспрашивал у Эртланга, везет ли он его доношение, а когда капитан отвечал, что не его это, колодника, дело, что он везет, Верещагин стал грозить, что он всех их переведет, что есть у него важные царственные письма и что капитан будет жалеть о своей грубости… В Соли Камской капитан еще раз перерыл сундучок Лариона Верещагина, ощупал каждую складочку его одежды, но ничего не нашел…

Утром, когда стали собираться в дорогу и колодников повели к саням, Данила Львов вдруг закричал:

— Господин капитан, объявляю государево слово на солдата Сидорова!

— По какому делу? — спросил Эртланг.

— О том скажу только в Преображенском приказе!.. Ничего не поделаешь — пришлось солдата обратить в колодника. С государевым словом шутки плохи.

Получив от судьи Верещагина доношение, вице-губернатор начал было сам разбирать дели между ними, но когда со своим доносом пришел солдат Микулин и прозвучало слово «изменник», немедленно отправил всех в Тобольск. В промемории же велел отправить всех в Москву.

Первым пред ближним стольником князем Иваном Федоровичем Ромодановским предстал Ларион Верещагин. Он невольно стушевался под подозрительным взглядом, в котором сразу узнал взгляд Ромодановского-отца, чтобы не выдать страха, прищурил веки, оставив узкие щелки, через которые ничего нельзя было разглядеть. Верещагин старался держаться уверенно, а вопросы отвечал неторопливо. Отвечал, что прежде был он на Сытном дворе в подключниках, а оттуда тому лет с тридцать взят был в потешные и служил в Преображенском полку в солдатах, и после азовских походов заболел, и из-за раны из полка был отставлен и послан в надворный суд в Тобольск, а из Тобольска определен судьей в Тару по розыскным делам. Полковника ж Батасова, который прислан в Тару для розыску о противности, он изменником называл. А какая за ним измена, о том в его доношении показано, и другой измены он за полковником не знает…

Вторым допрашивали полковника Батасова.

— Когда июня 10-го дня в Тару прибыл, был ли у тебя вор Падуша, и для чего ты его за караул не взял? — спросил Ромодановский.

— Судья в своем доношении написал, будто я прибыл в Тару июня 10-го числа, ложно, потому что я прибыл в Тару июня 16-го числа, и о том значится в отписке моей в Тобольск, в которой я писал о прибытии в Тару… Противный казак Падуша был у меня, и я освободил его с порукою, потому что по инструкции мне велено их, противников, не ожесточать, чтоб они не разбежались и чтоб пуще вор Немчинов не заперся в своих хоромах, ибо с ним было шестьдесят человек и более, чтоб они вышли и не зажглись…

После оного Падушу послал в Тобольск… А пущий заводчик Петр Байгачев ушел его, Верещагина, плутовством, потому что он подослал к нему своего человека, который дал ему зарезаться, ради взятков своих! — ответил полковник Батасов.

— Как посылал в дом Немчинова сержанта Данилу Львова и взял сорок человек, пошто не взял полковника Немчинова?

— К Немчинову посылал в дом поручика Маремьянова. Оной полковник выпустил сорок девять человек, а сам зажегся, и с ним восемнадцать человек. После того четырнадцать сильно обгорели и померли, средь оных и полковник Немчинов, а жил он после взрыва семь часов…

— Жителей Тарских человек с тридцать или сорок освободил с распиской по указу из Тобольска, как были в отлучке или за болезнями руки не рикладывали. А был ли там тесть да шурин полковничий, не упомню.

— Пошто отдал пожитки противникам?

— Пожитки отдавал по указу из Тобольска, которые к присяге приведены были. Хотя в указе об отдаче пожитков не было сказано, их отдал, ибо они свободные люди…

— Научал ли с Шильниковым писать донос на судью?

— Доношение на Верещагина писать не научал, а какое доношение писал на него писарь Паклин, не знаю.

— Для чего не выпускал подьячих и приставов для пошлинного сбору и чинил ему, Верещагину, остановку в сыске противников?

— Подьячих и приставов по письмам Верещагина из города выпускал и остановку в сыске не чинил… А не выпускал из городу других по указу из Тобольска…

— Хотел ли в церкви заколоть Верещагина шпагой?

— В церкви Верещагину говорил освободить рекрута, которого взял он в свою канцелярию, а шпагу на него не вынимал. А при том обзывал он меня вором при свидетелях — голове Сумине и ларешном Серюкове.

— Научал ли подьячего Сабурова писать доношение задним числом, пошто хотел уехать от розыску?

— Подьячего Сабурова доношения никакого на Верещагина писать не научал и от розыску уехать не хотел… Да и верить тому Верещагину не надлежит! — побагровев, взволнованно воскликнул Батасов. — Понеже он, Верещагин пытан на Тюмени и прежде писался Семенов и то звание переменил неведомо для чего…

— Доподлинно ли тебе о том ведомо и от кого?

— Солдат Микулин видал его там и опознал.

Князь Ромодановский приказал увести Батасова и вернуть Верещагина. Когда Батасова увели, лысый подьячий, записывавший расспросные речи, вдруг встал и, поклонившись, сказал Ромодановскому:

— Ваше сиятельство, помнится мне, при вашем батюшке проходил в Преображенском приказе некий Семенов по убийству…

— Ладно, сейчас расспросим, — сказал князь.

Едва Верещагин переступил порог, он заорал на него:

— Для чего сменил ты свое звание в Сибири и за что пытан на Тюмени? Отвечай!

У Верещагина похолодело внутри, и он глухо проговорил:

— На Тюмени я не пытан, а пытан в Нарыме, как был там надзирателем, по доношению нарымских жителей в убивстве нарымского жителя Федора Павлова, которого я в драке, обороняя себя, заколол посохом до смерти… И о том следовало у майора Лихарева. А прозвание мое Семенов, а Верещагиным написал меня в наказе, когда посылали из Тобольска, ларешный бывшего губернатора Гагарина по брату моему двоюродному — Матвею Верещагину.

— За что в прежние годы держался в Преображенском приказе?