Чтение онлайн

— Осип зажрался: с табашного торгу в Енисейске и Красноярском городе нас с тобой сбил, тут винокурение наше прибрать хочет… С ним дел не сделать!..

— С кем мне дела делать, сам знаю! — злобно крикнул Борис Исакович, швырнул остатки пирога на стол, так, что кусочки рыбы брызнули во все стороны, и выбежал на крыльцо. Крикнул Артамонову, чтобы седлал лошадь, и оперся на перила.

Артамонов подвел лошадь к ступенькам, с которых обычно дьяк садился в седло. Но тот по-прежнему стоял, опершись на перила.

— Борис Исакович, готово!

Хозяин молчал, устремив недвижный взор в землю.

Артамонов поднялся на крыльцо, тронул Бориса Исаковича за локоть, но тот не обернулся, стоял оцепеневший. Артамонов вбежал в дом, испуганно закричал:

— Алёна Иванова, Михаил Иванович, там хозяин… будто не в себе!

Все выбежали на крыльцо.

— Борис, что с тобой? — тряхнул Вяземский Патрикеева за плечи. Но тот не пошевелился, будто окаменел.

Вяземский попытался разжать побелевшие пальцы, но не смог.

Алена Ивановна запричитала в слезах.

— Воды! — крикнул ей Вяземский.

Когда сестра вернулась с ковшом воды, Вяземский выплеснул ковш в лицо Патрикееву. Он затрясся и с воплем кинулся внутрь дома. В сенях забился в дальний угол и, всхлипывая, забормотал:

— Убить меня хотите… убить… убить… К Осипу Ивановичу пойду… он оборонит… оборонит…

Неожиданно вскочил, оттолкнул вошедшего за ним Вяземского и выбежал во двор.

— Держите его! — крикнул Вяземский холопам Гришке Артамонову и Митьке Черкасу. — С ума сбрёл хозяин!..

Втроем они с трудом связали Патрикеева по рукам и ногам и закрыли в сенях.

— Никого не допускайте к нему! — приказал Вяземский. — Я к Бунакову…

Выслушав рассказ Вяземского, Бунаков встревоженно воскликнул:

— Он нам всё дело испортит! Ежели и вправду бес в него вселился, скажите его духовнику попу Пантелеймону, чтоб отчитку сделал:… Коли не поможет, хоть на цепь сажайте, но чтоб с Щербатым он не стакался!..

— Божий вечный, избавляющий человеческий род от плена дьявола! Освободи Твоего раба Бориса от всякого действия нечистых духов, — читал поп Пантелеймон над связанным Патрикеевым. — Повели злым и нечистым духам и демонам отступить от души и тела раба Твоего Бориса, не находиться и не скрываться в нем. Да удалятся они от создания рук Твоих во имя Твоё святое и единородного Твоего Сына и животворящего Твоего Духа…

— Уйди, поп!.. Уйди!.. Нет во мне беса!.. Это вы все бесы!.. Вы бесы!..

Пантелеймон прочитал еще молитвы для защиты от нечистой силы и демонских козней, обрызгал дьяка святой водой, но тот трясся и твердил одно и то же:

— Бесы… бесы… бесы…

Пантелеймон осенил его крестом и обратился к жене Патрикеева:

— Алёна Ивановна, не помогают молитвы!..

Алёна Ивановна перекрестилась и заплакала:

— Горе-то какое, горе!.. Что ж, его связанным всегда держать?..

Князь Вяземский обнял сестру за плечи.

— Не будет он связанным…

Артамонов с Черкасом по его велению отнесли Патрикеева в конюшню и посадили на цепь, закрепив ее к левой ноге.

— Спаси-и-и, государь!.. Спаси-и-и!.. — завопил Патрикеев.

— Заткнись, падаль! — злобно оскалился Вяземский, схватил плеть и несколько раз со всей мочи хлестанул Патрикеева по спине. Дьяк по-щенячьи завизжал и умолк.

— У нас в Соли Камской один тоже взбесился, так из него кнутом беса-то изгнали!.. — сказал Артамонов.

— Вот и бейте его каждый день! — приказал Вяземский. — Шуметь не дозволяйте!..

Артамонов и Черкас били дьяка в день по нескольку раз, едва тот пытался кричать.

Еду и питье Патрикеев не принимал, выкидывал. За что ему доставалось плетьми и батогами. На третий день он перестал кричать. Еще через два дня холопы обнаружили своего хозяина мертвым.

Случилось это на 28-й день мая 7156 (1648) года.

Воевода Лодыженский Михаил Семенович принял в съезжей избе Федора Пущина и Ивана Володимерца по прибытии в Берёзов в 8-й день июня без промедления. Усмехнувшись в темную окладистую бороду с рыжиной по щекам, спросил:

— Многолюдством в Москву собрались!.. Томский город без вас да без воеводы Осипа калмыки не разорят?

— Не разорят, — сказал Пущин. — Служилых довольно есть, да и воевода Илья Бунаков на месте.

— Сколько вас всего отправилось?

— Служилых три десятка, четверо пашенных крестьян и оброчных, да татар и остяков десяток…

— А пошто на проезжей грамоте печать таможенная, а не городская?

Пущин нахмурился и неохотно поведал историю похищения печати князем Осипом.

— Да-а, заварили кашу! Не мне ее расхлебывать… Государь рассудит! Лошадей с провожатыми на Собской заставе возьмете, через Камень перевалите, вернете… Неявленного товару не везете?

— Товару нет… Токмо поминок от остяков и татар малый, четыре лисицы бурых! — сказал Иван Володимирец.

— Давайте от вас двоих поручную, что те лисицы государю отдадите! Я ж государю отпишу, что посланы от томских ясашных татар и остяков в поминок челом ударить четыре лисицы бурые!

— Поручную дадим, — заверил Пущин. — Подьячий войсковой Тишка Мещеренин напишет…

Пополнив провиант, поутру покинули Березов по Оби. Погода благоволила. Солнце припекало так, что скидывали кафтаны. В небе кружил и канючил сарыч. Из прибрежных кустов доносились чоканье и свист варакушки, а где-то рядом приятная слуху песня дубровника: хилю-филю-хилю-тью-тью…

Федор Пущин вышел из чердака дощаника, спустился вниз, зашел по скрипучим подтоваринам под палубу, где было прохладнее, прилег на нары рядом с отдыхавшими казаками и не заметил, как заснул. Проснулся от частого стука над головой и в тревоге вскочил. Подумал поначалу, что дощаники обстреливают из луков, и стрелы впиваются в борта и набои над ними. Но оказалось, что набежала туча и сыпанула градом. О стрелах же подумалось не зря. Именно градом стрел осыпали их в устье Чумыша белые калмыки князца Абаки и татары внука Сибирского царя Кучума Давлет-Гирея. Набои же увеличивали высоту бортов и защищали от стрел. Пятнадцать лет тому назад был он послан томским воеводою Иваном Татевым с шестью десятками казаков на двух дощаниках поставить у слияния Бии и Катуни острог. Но инородцы не пустили их дальше Чумыша. Силы были слишком неравными, пришлось вернуться, чтобы служилых людей понапрасну не потерять… А князь Осип за то его попрекает!.. В городе, за стенами сидючи, смелым быть легко… Ничего, Бог даст, государь укажет и уберет Осипа из Томского города…

На заставе в устье Соби оставили дощаники, перегрузились на лошадей и двинулись на Камень. После заставы дорога сразу нырнула в урман, и солнце лишь редкими лучами пробивалось к земле сквозь сомкнутые кроны деревьев. И сразу назойливо загудели полчища комаров, заклубилась облачками мошка, донимая и людей и лошадей.

Десятник конных казаков Степка Володимирец спрыгнул с телеги, наломал березовых веток и, отмахиваясь от комаров и мошек, догнал шагавшего впереди Ивана Володимирца.

— Заели гады! Батя, для чего Бог создал столь бесполезных тварей? Какое бы без них было приволье, никто не донимает!..