Чтение онлайн

— Эх, Степка, борода лопатой, а ума не нажил! Господь всё разумно устроил!

— А как, по-твоему: птиц тоже не надо было?

— Ну, птиц… Те хоть поют, душу радуют!..

— А для иных птиц комары да мошки — пропитание. Так что никого и ничего зряшного на белом свете нет, всё по воле Божьей! Да тут разве донимают?.. Вот когда мы Томский город ставили, там такой гнус был, до крови заедал. Одно спасение было: рожу в костёр сунуть… Все с опаленными бородами ходили! Так что не ной, а радуйся: комары на живого человека садятся, на мертвого не сядут!

— Батя, а долго еще до Москвы добираться?..

— Порядком… Через Камень, почитай, еще седмицу идти, а как горы перевалим, до Соли Камской пойдем Печорой-рекой, оттель на Устюг Великий уже побыстрей дорога будет… Однако еще поболе двух месяцев идти, где водой, где на подводах от яма до яму….

Едва наметились сумерки, стали на ночлег. Развели костры. Над одним повесили большой котел с водой. Кашеварили Федька Батранин да Мишка Куркин. Остальные ладили шалаши, покрывая их войлоком, пропитанным олифой и пихтовыми лапами. Лапник стелили и внутри шалашей…

Поужинали до темноты перловой кашей с постным маслом и малосольной рыбой.

Федор Пущин собрал всех у костра и объявил:

— На становище на ночь поставить по два караульных с двух сторон, ибо в сих местах самоядь, бывает, шалит! Иван, — обратился он к Володимирцу, — определи очередь… Смена караульным по два часа.

Васька Мухосран заступил в караул после полуночи, сменив Басалая Терентьева. Перевернул бревно сушины в костре, запустив в темень облако искр. Присел на березовый чурбак, зажал пищаль между коленями и уставился недвижным взглядом на извилистые языки пламени. Ночную тишину изредка нарушали всхрапами распряженные лошади.

Почувствовав, что стало клонить в сон, Васька встал, расшевелил костер. Прошелся, поднял голову и через оконце в кронах деревьев увидел тонкий серп месяца. Снова присел на чурбак.

И вдруг из лесной тьмы раздался душераздирающий крик ребенка. От неожиданности Васька оцепенел, ему показалось, что зашевелились на голове волосы. Затем он вскочил, выставил ствол пищали в сторону леса. Послышалось еще несколько жалобных громких вскриков, и всё смолкло.

Васька смахнул пот со лба. Подошел заспанный Иван Володимирец.

— Что за шум? — спросил он караульного.

— Не ведаю!.. Будто дитё малое кричало!..

— Васька, откуда тут дитё?

— Я почем знаю! Говорю, дитё кричало!..

— Леший, поди, шалит! — спокойно сказал Володимирец и почесал седую бороду. — Ладно, утром поглядим…

После завтрака, когда все собирались в путь, Иван Володимировец с Васькой медленно пошли в ту сторону, откуда был крик. Саженей через пятьдесят Иван остановился, заметив капли крови на кустах. Пройдя еще несколько шагов, он наклонился и поднял за хвост окровавленную беличью шкурку.

— Вот твоё дитя! Сова белку схватила… — показал он на разбросанные серые перья. Помолчав, сказал: — Так уж устроено: зверь зверем питается!..

— А человек человеком, как наш Оська!.. — мрачно добавил Васька.

После смерти дьяка Патрикеева забот у воеводы Ильи Бунакова поприбавилось. Главным помощником его, дела дьяка на себя взявшего в съезжей избе, стал подьячий Захар Давыдов. Все бумаги на нем были. Из Тобольска уже обещали прислать нового дьяка, но дела не ждут, пока он прибудет.

Дела же покуда, слава богу, идут не хуже, чем при князе Осипе. После того, как Осип скрал городскую печать, Илья опечатал все казенные заведения своей перстнем-печатью: зелейный погреб, соляной погреб, соболиную казну, хлебный амбар, винный погреб… Все исправно работает потому, что Илья оставил над ними знающих людей, кои службу несли и при Осипе. Правда, сын боярский Степан Моклоков три дня от него прятался, не желая быть приставом за приходом и расходом государева винного погреба и двумя целовальниками. Но потом смирился. А вина из Тобольска присылают мало. Потому Илья велел наладить казенное винокурение сыну боярскому Василию Ергольскому.

У зелейного погреба оставил подьячего Михаила Максимова, сына Сартакова, у соболиной казны — подьячего Кирилла Якимова, сына Попова. Оба от него нос воротят, в сторону князя Осипа тянутся, но дело знают…

На аманатском дворе держал караул казак Федор Жаркой, стерег киргизских закладчиков. Аманатский двор перенесли на казачий двор Миньки Глухого. Так же перенесли посольский избу на двор казака Никиты Кинозера. Каждый день надобно было думать о караулах. Караулы стояли и у городских ворот. Посылались казаки и сторожевые разъезды и на заставы, дабы никто из города без проезжей грамоты с его, Ильиной, печати выехать не мог…

Сегодня с утра выписал с Давыдовым от своего имени память начальному заставы в деревне казака Егупова сыну боярскому Василию Меньшому Старкову с наказом «стоять ему на заставе усторожливо и бережно», «беглых, торговых и промышленных, и гулящих людей, и рыбных ловцов с неводы и с сетьми осматривать», «чтоб из Томского города без отпуску и без проезжих и без воевоцкой печати никто… не проезжал». Да для сличения дан ему отпечаток на воске от таможенной печати.

Новый острог тоже строится, Петрушка Терентьев после встрясок обыгался и за караулом начальствует над плотниками… Надо ему указать, чтоб несколько человек отправил на ремонт казенной мельницы на Ушайке, чтобы к новому урожаю для помолу была готова….

Вечор вернулся из Телеутской землицы Роман Старков, посланный им к главе улуса Абаковичей князю Коке для возобновления торга. Оказалось, что Кока уже знал о Томских делах. Написал ему о том белый калмык Бепы, бывший в апреле в Томске. И на предложение о возобновлении торговли Кока сказал, что потому своих людей с торгами не отпускает, что-де в городе промеж себя убийство и грабеж. Да весьма зол был на князя Щербатого, что тот через контайшу черных калмыков склонял Коку к личной шерти{3} государю Алексею Михайловичу.

Еще год тому назад в Томск прислана государева грамота от марта 29 дня 7155 (1647) года, дабы воеводы добыли непременно личную шерть князя Коки, да чтоб шертовал он «по записи, как дядя и братья». Брат же его Кулудай и дядя Евтугай Коняев да «лутчие люди» Битеня Невтягин, Торгай Байсбеков, Читай Тереев, Чундугар Бызыбеков шертовали два года тому назад за себя и за князя Коку в палатке посольства Петра Сабанского. Сам же Кока говорил тогда, что не шертовал лично, боясь разорения от контайши.