Чтение онлайн

У постоялого двора встретились с Михаилом Куркиным, Федором Батраниным с десятком томских казаков-челобитчиков.

— Федор Иванович, — возбужденно заговорил Куркин, — надумали мы по городу побродить, не по горелым местам… Глядим, возле одного двора какого-то боярина народ колготится, из дома тащит, кто че может!.. Ну и мы вошли!.. Кое-что и нам осталось: кому камки или киндяку отрез, Карпу Аргунову однорядка, Пашка Капканщик на дюжину ложек карельских красных позарился, а я гляжу, у разоренной постели бакша лежит, думал, с табаком, глянул, а там перстень с лалом!.. Можно было бы побольше поживиться, богатый двор был, но тут кто-то крикнул, что стрельцы идут, пришлось убегать…

Федор Пущин недовольно сказал:

— Мы сюда не корыстоваться приехали!.. Не хватало нам опалы! Мы перед всем нашим городом в ответе!.. Посему чтоб никакого разбою боле не было!..

К вечеру челобитчики перебрались в дома Бунаковых. На совете решили послать назавтра к князю Трубецкому с челобитными Семена Паламошного как самого видного молодца. Он и вручил в Сибирском приказе князю Алексею Никитичу Трубецкому челобитные к государю в 20-й день августа. Алексей Никитич велел ждать по челобитным государева указа.

Осип Щербатый стоял у раскрытого красного окна горницы и дышал прохладным воздухом. Лето было на исходе, скоро ляжет полуночная тьма, и пойдет двадцать пятый день августа. За все лето домашнего заточения он только несколько раз покидал свои хоромы. Он-то выдюжит, а вот жене Аграфене такое сидение в тягость. Когда не удался отъезд три недели назад, с расстройства даже слегла, едва растормошил. Однако не сидел сложа руки, решил отправить жену тайно.

Из Тобольска через Сургут и Нарым в Томский город пришли дощаники большого московского гостя Кирилла Афанасьевича Босого с товарами из европейской Руси. Осип Иванович хорошо знал его зятя, стольника Данилу Ефимовича Мышецкого. Приказчик Босого, Григорий Матвеев, сопровождавший товары, продал ему, Осипу, один из дощаников. Мало того, несколько раз подъезжал к его двору, будто для торговли, и отвозил на дощаник одежду и провиант для жены. Сегодня в ночь решено было отправить жену на Русь. Пятеро верных холопов во главе с Федькой Ворониным посланы для охраны Аграфены и были уже на дощанике. С ними же был его, князя Осипа, ясырь — три калмычки. Помолившись Николаю Угоднику, Аграфена с холопом Аниськой Григорьевым уже направилась к двери, как тревожно и часто в ночи забил всполошный колокол.

— Погоди, Агаша, надо узнать, отчего в набат бьют… Пожар, что ли? Однако это был не пожар.

Конный казак Кузьма, Иванов сын, брат Васьки Мухосрана, припозднился с рыбалки. Когда причалил на лодке недалеко от пристани, увидел в темноте, как на одном из дощаников суетятся люди. Подкрался к ним и по говору узнал холопов князя Осипа. Из разговоров понял, что они ждут жену князя…

Кузьма прибежал к Бунакову.

— Осип тайно жену отправляет в Тобольск! Дощаник уже готов на пристани, сам только что видел!

— Немедля собирай народ! Бей в колокол! Я выезжаю к съезжей!

Едва раздались удары колокола, к съезжей избе со всех сторон побежали вооруженные казаки, многие прискакали верхом… Отовсюду слышались возгласы: «Отчего всполох?.. Калмыки?..»

Бунаков объяснил причину тревоги и велел Михаилу Яроцкому добавить караульных к воеводским хоромам и к городским воротам. Потом повернулся к стоявшему рядом с факелом десятнику пеших казаков Василию Болдырю и приказал:

— Бери казаков и беги на дощаник! Ежели княгиня там, возьми ее за караул и приведи сюда!..

Когда Волдырь прибежал с полутора десятком казаков к дощанику, холопы Осипа поначалу воспротивились, не хотели пускать на судно. Но Василий пригрозил покидать их в воду, и они с ворчанием отступили. Казаки стали обшаривать дощаник, а Болдырь подошел к стоявшим у борта бабам и, светя факелом, стал заглядывать им в лица. Это были калмычки.

Болдырь с казаками вернулся и доложил Бунакову, что жены Осипа на дощанике нет.

— Караул у дощаника оставили?

— Дак ты ж не велел!..

— Эх, Васька, борода велика, а ума на лыко! — с досадой воскликнул Бунаков. — А ежели она сейчас погрузится и отчалит?

Бунаков приказал Тихону Хромому:

— Ступайте с казаками и заберите судно! Ежели холопы будут противиться, убрать их, хоть с боем!..

Но взять дощаник не удалось. Завидев на берегу казаков с факелами, холопы князя по команде Федьки Воронина подняли сходни и, оттолкнувшись веслами от причальной стенки пристани, поплыли вниз по течению Томи.

— Стой, падлы! — закричал Тихон Хромой.

— Кричи громче! Не слышим!.. — издевательски прокричал в ответ Федор Воронин, хотя отошли от берега всего саженей на двадцать.

— Стой, стрелять будем!

— Стреляй! Получишь ответку!

Тихон насыпал на полку пищали порох и выстрелил. Следом выстрелил Остафий Ляпа. Пули впились в борт дощаника. Через минуту на борту дощаника вспыхнули два желтых огонька, и над головами казаков просвистели пули. Все попадали на землю. Пока перезаряжали пищали, беглецы отплыли саженей на сто и почти скрылись в темноте.

Выстрелив в их сторону еще раз, Тихон зло сплюнул:

— Ушли, гады!..

А колокол звонил и звонил до полуночи, наполняя души людей тревогой.

Под утро, когда город успокоился, под прикрытием темноты незамеченный караульными город покинул холоп дьяка Ключарева, Андрей Викулин, увозя отписку дьяка о том, как его встретили в городе. В Нарыме копию отписки Викулин вручил воеводе Афанасию Самойловичу Нарбекову, а сам двинулся в Москву, где отдал отписку хозяина в Сибирский приказ в 13-й день января 7157 (1649) года.

Царь Алексей Михайлович проснулся в слезах. Эти слезы пришли из сна, который накатывал уже не в первый раз. Он видел себя будто со стороны: с иконой Спаса стоит он на Красном крыльце над толпой. Лица у черни злобные, речи гневливые: смели ему говорить, что ежели не выдаст Плещеева, Траханиотова и Морозова, то будет в Кремле большая кровь… По совету с боярами пришлось выдать Плещеева и Траханиотова. Но не успокоились бунтовщики, требовали выдачи Морозова. А Бориса Ивановича выдать для него, что отца родного на смерть послать! Со слезами умолял народ сохранить жизнь своему воспитателю… Целовал икону и крест в руках патриарха, что отстранит Бориса Ивановича от всех дел навсегда… Более трех месяцев миновало, а душа болит и нет ей покоя. Новолетие наступило без радости, ужель и весь год будет таков же безрадостный?

Синие глаза Алексея Михайловича потемнели. Уставясь недвижно в небо над постелью из червчатой камки, он еще малое время полежал, затем отдернул камчатую же драпировку, и свесил ноги. С лавки у изразцовой печи, расписанной цениной — синей травяной росписью, — вскочил постельничий Федор Ртищев и подошел к кровати.

— Как попивалось, государь?

— Опять бунт снился, Федя!.. Давай помолимся…

Они подошли к поклонному кресту в переднем углу спаленки, сотворили утреннюю молитву и направились из опочивальни по переходу в мыленку. Вечером прошлого дня царь в ней мылся и парился. В чанах вода была еще теплой. Подавалась вода по свинцовым трубам водовзводной машиной, построенной иноземцем Галовеем при батюшке Михаиле Федоровиче за два бочонка золота. Пол в мыленке тоже был свинцовым, дабы вода вниз не протекала, свинцовые доски пропаяны оловом…