Чтение онлайн

— А вы как же, одни живете? — спросила Вера.

— Если б одна, — с нескрываемой горечью ответила Анна, — целых пятеро, не одна. Два сынка, дочка и мать старенькая. Старший семилетку заканчивает, дочурка во втором классе, ну, а младшенькому всего четыре годика.

— Трудно живется?

— Как и всем, — равнодушно проговорила Анна, — не я одна, другим еще труднее.

Анна опустила голову, и лицо ее стало непроницаемо-суровым. Только чистые большие руки, лежа на коленях, были удивительно белы и привлекательны. Вера невольно засмотрелась на них и представила, что будет с этими руками, если возьмутся они за шоферскую работу. От этого представления вся ее решительность исчезла, и она не знала, как начать разговор о деле.

Выручила Анна.

— Вы говорите насчет работы на заводе, это вот на нашем, то, что рядом, на машиностроительном?

— Да, да, — встрепенулась Вера, — собственно, не на заводе, а в гараже.

— В гараже? — удивилась Анна. — А что же я там делать буду? Может, уборщица нужна вам?

— Нет, зачем уборщица. Мы, понимаете… — Вера замялась. — В общем сами знаете: мужчин на фронт взяли, а завод наш опять работать начал. Только раньше к заводу железная дорога подходила, а прошлой осенью ее разломали, на эти рогатки против танков, а шпалы на топку порастащили. Вот и держится весь завод на одних грузовиках. А водить их некому, последних шоферов призвали в армию.

— А я шофер, что ли? — с недоумением проговорила Анна.

— Это не важно, что не шофер. Мы курсы организуем, научим вас…

— Что вы, что вы! Бог с вами, — замахала руками Анна. — Какой из меня шофер! Уборщица я, и до замужества уборщица, и как Ваня ушел, уборщица.

— Анна Федоровна, вы же умная, грамотная, научитесь. Это не так сложно.

— Какая я грамотная! — с горечью воскликнула Анна. — Из деревни приехала, ни одной буквы не знала. Ваня, — кивнула она головой в сторону фотографии мужа, — подучил меня. Теперь и книжки и газеты читаю, да и писать умею. Ох, и умора была, — мгновенно порозовев, залилась она веселым смехом, — целыми вечерами твердит он мне, твердит, а я хоть убей — не понимаю. Разозлится он, поругаемся, как сычи по углам сидим, а потом опять за книжки. И все-таки добился.

— Вот видите, — подхватила Вера, — и муж ваш обрадуется, если на курсы поступите. Да и зарплата у нас не та, что у уборщицы. Сколько вы сейчас получаете?

— Какая там получка, — махнула рукой Анна, — три сотни, да еще вычеты. Хорошо, что до войны немного скопить успели, а то хоть по миру иди. Ваня-то мой хорошо зарабатывал: как ни месяц — полторы тысячи, а то и все две, да премии каждый праздник. А теперь три сотни и вычеты.

— Вот видите, — сказала Вера. — А шофера у нас редко кто меньше полутора тысяч получает, а есть и до трех зарабатывают.

— Ну-у-у-у! Если б мне тысячу, я бы горюшка не знала! Не то что карточки отоварить, а и на рынке прикупить можно было бы хоть маслица какого.

— Так решайтесь, Анна Федоровна!

— Не знаю, девушка, ничего не знаю. Подумать надо. А то наобещаешь, да вдруг ничего не выйдет. И вас подведу, и самой стыдно.

— А вы подумайте. Я завтра зайду к вам в это же время, можно?

— Ну что же, заходите. А лучше я сама забегу, чтобы не беспокоить вас. Где гараж-то, вот в том переулке, против завода?

Ветер налетал порывами, и деревья то глухо шумели, шлепая мокрыми ветвями, то со стоном взвизгивали, скрипели, заглушая отдаленную стрельбу. К рассвету ветер утих, дождь перестал, и сразу расчистилось темное, усыпанное звездами небо. От влажной, хлюпающей под ногами земли, от мокрых, все еще шептавшихся берез, от измятой, вытоптанной травы повеяло таким освежающим запахом лета, что Бондарь, забыв об усталости и тяжелом положении, остановился у белого ствола березы и, откинув голову, несколько минут стоял в оцепенении, жадно вдыхая густой прохладный воздух. Но ложное очарование длилось недолго. С востока, с севера и с юга опять отчетливо донеслась стрельба, охватывая звенящим полукружьем то место, где стоял Бондарь. Ветра не было, но лес шумел все так же глухо и тревожно. В разных местах то хрустел валежник, то испуганно вскрикивала птица, то доносились какие-то не то шорохи, не то вздохи и всхлипы. От этих тревожных звуков, от густой темноты и особенно от неясности обстановки у Бондаря болезненно сжималось сердце.

Не так, совсем не так представлял он себе начало второго года войны. Находясь в госпитале, ожидая назначения и добираясь до фронта, он лелеял мечту о большом наступлении, когда по захваченным врагом областям России, по Украине, по родной Белоруссии двинутся на запад мощные волны советской пехоты, танков, артиллерии. Он надеялся обязательно пройти по тем местам, где пришлось отступать в прошлом году, твердо верил, что в ходе наступления попадет именно в те белорусские леса, где уже созданы целые партизанские районы и где сейчас скрываются от немцев его жена, дочка и сын. Он отчетливо, как наяву, представлял встречу с ними.

Теперь Бондарю даже страшно было подумать, что случилось за два последних дня. Вместо нашего наступления началось наступление противника, и сразу же, всего за два дня, наша оборона была прорвана, и опять началось то, что было в прошлом году. Ударом танков и пехоты его, как льдину в половодье, с двумя пулеметными взводами и с тремя десятками стрелков из шестой роты противник отрезал от соседей, прижал вначале к лощине, затем на густом поле ржи, и только подступившая темнота и грозовая туча спасли от гибели. Под проливным дождем они отскочили назад и укрылись в крохотной, чудом уцелевшей роще, которая даже не обозначена на карте. Бой ушел на север, на юг, на восток, а он с четырьмя станковыми пулеметами и полусотней людей остался один на один с неизвестно какими силами противника. Он спокойно отдал приказание занять круговую оборону, хотя отчетливо понимал, что такими силами и на таком пятачке удержаться почти невозможно. Эта рощица, из двух сотен деревьев, если и укроет на какое-то время от вражеских танков, то не спасет от ударов пехоты и огня артиллерии.

Везде, со всех сторон враги, и особенно много их на востоке, куда устремились те самые колонны фашистских танков и пехоты, что разрезали нашу оборону. Идти на восток без единой пушки всего с полусотней противотанковых гранат не только безрассудно, но и наверняка гибельно. То же было и на севере и на юге, где одинокая группа пехотинцев, попав в сплошное движение вражеских войск, будет сметена, как былинка. И только позади, на западе, откуда противник начал наступление, вражеских войск, несомненно, было меньше, туда придвинулись теперь тылы, и там как раз совсем недалеко начинаются густые, частые леса.

Бондарь хорошо знал, что эти леса сплошными массивами тянулись до самой Белоруссии и там соединялись с еще более мощными лесами, где были партизанские районы и где сейчас находилась его семья. В первый момент мысль увести свою группу в леса партизанских районов показалась ему неразумной, но чем больше думал он о прорыве сквозь вражеское окружение на восток, на юг или на север, тем все отчетливее видел гибельность этого прорыва.

И, наконец, мысль об отходе в леса, о соединении с партизанами целиком овладела Бондарем. Теперь он уже раздумывал, как поведет своих людей по этим полям и лощинам до лесов, как будет экономить патроны и гранаты, как начнет громить вражеские тылы, добывать оружие, боеприпасы, продовольствие. И среди всех этих раздумий особенно радостной была мысль о встрече с семьей.

— Выходит, окружил нас немец-то, — шагах в десяти от Бондаря послышался приглушенный голос.

— Та закружил, хай вин сгинэ, — так же тихо ответил второй голос.

Это говорили связные от взводов, совсем еще недавно пожилые колхозники: один из-под Смоленска, второй черниговец.

— Так що ж, в окружении воевать будемо? — спросил черниговец.

— Выходит, будем, — ответил смоленец.

— Тугенько, видать, достанется.

— Да уж хватим горяченького до слез.

«Как спокойно они рассуждают о бое в окружении, — подумал Бондарь, — а и тот и другой воюют второй год».