Чтение онлайн

— И это твоя идея?

— Идея не моя, но я поддержал ее.

— И во всех колхозах сельсовета так?

— Нет, пока в одном, но скоро сделаем и в других.

— Это, знаешь ли, что? Не выйдет! — закричал Листратов. — Мы никому не позволим ломать производственные принципы колхоза! Бригада — это основное звено колхозного производства. И это звено ликвидировать! Да это же преступление! Слепнев, как ты, коммунист, мог пойти на такое дело?

— Да глупо, Иван Петрович, полсотни людей и полтора десятка лошадей разбивать на три бригады. Посчитайте, сколько начальников на полсотню трудоспособных людей в колхозе. Председатель — раз, завхоз — два, счетовод — три, три бригадира полеводческих бригад, бригадир животноводов, бригадир огородников. Восемь человек, самых трудоспособных, оторваны от непосредственной работы и только руководят. Добавьте к этому еще трех конюхов, четырех скотниц, плотника, двух сторожей. Вот и станет ясно, почему в поле некому выехать. А колхозы-то у нас в сельсовете маленькие — пятьдесят, семьдесят хозяйств. И во всех пяти колхозах по восемь человек только и знают, что руководят. Да если б все пять колхозов объединить в один, избрать одного председателя и по одному бригадиру на каждую деревню, то целых три десятка людей могли бы выйти для работы в поле.

— Боже мой, Слепнев, я и не знал, что ты загибщик, — всплеснул руками Листратов, — да ты понимаешь, куда гнешь? Это самый настоящий левацкий уклон, это не что иное, как гигантомания! Нет! С тобой так просто нельзя. Мы тебя на бюро райкома вытащим, заставим все свои мысли выложить и пропесочим! А то натворишь такого, что и не разберешься.

— Иван Петрович, вы мне не грозите! Я коммунист и на бюро райкома приду с чистой совестью. Приду и все выскажу!

— Выскажи, выскажи! И до тебя были такие высказыватели, да головы поломали. Ишь ты, прыткий! Из молодых да ранний. Да знаешь ли ты, — побледнев от обиды, продолжал Листратов, — в то время как ты пешком под стол ходил, мы громили подобных гигантоманов, тех, кто сразу коммуны начал создавать, колхозы-гиганты, дома-общежития в селах.

Слепнев знал, что возражать и доказывать Листратову бесполезно, и молча слушал, как председатель райисполкома, все распаляясь, отчитывал его. Слепнев чувствовал свою правоту, но доказать ее не мог.

Батальон Черноярова еще почти сутки удерживал Двугорбую высоту и на третью ночь, стиснутый с трех сторон пехотой и танками противника, получил приказ начать отход. Собственно, отхода в полном смысле этого военного понятия — с арьергардами, с боями на промежуточных рубежах, с отражением атак противника — не было. Просто в ночной темноте, когда также измученные, выдохшиеся за день боя немцы ослабили огонь и, наконец, затихли, остатки рот батальона бесшумно снялись с позиций и сначала лесом, откуда выходили и роты батальона Лужко, затем мокрой луговиной и полем двинулись на восток. Как было решено Чернояровым, прикрывал отход Привезенцев с одним стрелковым взводом, двумя станковыми пулеметами и уцелевшей противотанковой пушкой. Сам Чернояров с писарями, двумя радистами и связными от рот шел впереди. Ночь была тихая, темная, озаряемая лишь отблесками пожаров. Ливший с вечера дождь обильно напитал и так не просохшую землю. Под ногами чавкала и хлюпала грязь, и эти единственные в ночи звуки казались Черноярову предательски оглушительными.

Когда отошли километров на шесть от Двугорбой высоты, у моста через узенький ручей батальон встретила походная кухня, и впервые за четверо суток люди получили горячую, с пригарью кашу. Чернояров, присев на колесо кухни, молча считал людей и, когда прошли все роты и позади осталось только прикрытие Привезенцева, шепотом спросил повара:

— Ну как?

— Три четверти котла осталось, — ответил повар.

— А ты не жадничал?

— Никак нет, товарищ майор, двойную порцию выдавал. Может, подойдут еще? — спросил недогадливый повар.

— Не подойдут, — хрипло проговорил Чернояров и с трудом проглотил застрявший в горле комок горечи.

Приказав подошедшему Привезенцеву «не дремать, а смотреть в оба», Чернояров пошел в голову батальона, обгоняя жиденькие строи рот. Он шагал, мечтая, как приляжет утром где-нибудь на солнце, блаженно закроет глаза и тут же уснет. Мысли о сне прогнали и собственную сонливость. Как часто бывало с ним, ему вдруг показалось, что люди его батальона делают не то, что нужно, что вместо ускоренного, как было приказано, марша, идут, еле переставляя ноги и засыпая на ходу, что в стрелковых ротах младшие командиры, заменившие выбывших из строя офицеров, не смогут поддержать так необходимую сейчас дисциплину, чего доброго, не только не уследят, как заснут и отстанут их подчиненные, а заснут и отстанут сами, и батальон, его батальон, и так сохранивший всего треть людей, придет к месту назначения лишь с командиром и группой писарей и связных вокруг него.

И Чернояров то останавливался, пропуская роты, пересчитывая людей и придирчиво всматриваясь в их согнутые, понурые фигуры, то вновь бежал в голову колонны, опять проверял, осматривал, подзывая к себе командиров и напоминая им, чтобы они строже смотрели за людьми, не допускали ни одного отставания.

Так, измученный, усталый, метался он, не давая покоя ни командирам, ни связным, ни своим писарям и ординарцу, пока не прошли те пятнадцать километров, что отделяли Двугорбую высоту от нового рубежа обороны на берегу болотистого ручья. Все время находившийся в батальоне Лесовых иногда подходил к Черноярову, пытался заговорить, но тот отмахивался, неизменно повторяя:

— Не мешай. В другое время.

— Товарищ майор, — наконец поймав Черноярова в голове колонны, когда тот, с трудом передвигая ноги, вернулся из очередного обхода батальона, настойчиво заговорил Лесовых, — ну что вы мучаетесь и других мучаете? У нас же во всех подразделениях расставлены коммунисты и комсомольцы. Все люди на местах, и каждый не только понимает — душой чувствует ответственность.

Чернояров, как обычно, хотел оборвать Лесовых, сказать ему, что батальоном командует не Лесовых, а Чернояров, но старший политрук говорил так просто и душевно, что Чернояров невольно поверил в его искреннее желание помочь ему.

— А ты сам-то ужинал? — вместо резкого возражения спросил Чернояров.

— Конечно, — ответил Лесовых, — целый котелок каши съел.

— А хороша кашка-то, правда?

— Изумительная каша! — ответил Лесовых. — Вот еще бы чайку горяченького вприкуску да вздремнуть минуток ну хотя бы шестьсот.

У ручья, где батальон должен был остановиться, Черноярова встретил офицер связи и передал приказ командира полка двигаться дальше и выйти к поселку, до которого было еще около восьми километров.

— Да-а-а! — прочитав приказ, проговорил Чернояров. — Еще часа два топать.

— Я в подразделения пойду, поговорю с коммунистами и комсомольцами о новом приказе, — сказал Лесовых.

— Ладно, иди, — ответил Чернояров, — и еще раз скажи им, чтоб ни одного отстающего! А я сейчас командиров вызову.

С раздвоенным чувством уходил Лесовых от Черноярова. То недоверие к людям, которое так и сквозило в каждом слове и в каждом действии Черноярова, было обидным и оскорбительным для Лесовых. Но он всегда видел, что Чернояров вкладывает все свои силы в выполнение боевого приказа и делает все, чтобы батальон действовал как можно лучше. Это последнее было главным на войне и во многом оправдывало и грубость Черноярова и его недоверие к подчиненным.

«В самом деле, — раздумывал Лесовых, — война — это такое дело, где человек рискует самым ценным — собственной жизнью. Каждому жизнь дорога, и каждый любым путем стремится сохранить ее. А воевать нужно, значит нужно и жизнью рисковать. Только не все люди высокосознательны и способны самостоятельно пойти на риск. Значит, нужна твердая, жесткая дисциплина. Может, и не прав я, когда раньше обвинял Черноярова в грубости, в выпячивании собственного «я»? Может, это особенно и нужно на войне?»

Весть о приказе пройти еще восемь километров неизвестно какими путями дошла уже до солдат. Они шли в темноте, шепотом переговариваясь друг с другом, и Лесовых жадно ловил обрывки их разговора:

— Эх-хе-хе! Далеконько еще.

— Вот если б не слякоть эта…

— Если бы не слякоть, то шагай да шагай себе.

— Шагай! А ноги-то, что ж, они железные, что ль?

— Железо, оно бы давно сломалось, не выдержало, а человек все выдерживает.

— А что, товарищ старший политрук, немец-то, говорят, в Воронеж прорвался? — узнав Лесовых, спросил кто-то из солдат.

Лесовых поймал ломкий свет мигнувшей в просвете туч звезды, но тут же упустил этот свет и с опустошающей ясностью понял тревожный вопрос солдата. Он и сам не знал, прорвались немцы к Воронежу или не прорвались, но по всему, что видел в эти дни, что слышал из скупых, отрывочных рассказов о действиях других частей, понимал: положение на фронте тяжелое, немцы далеко продвинулись вперед, и вся страна опять стоит под угрозой смертельной опасности.