Чтение онлайн

Под утро прилегла на кушетку, пытаясь уснуть, и тут же, подумав, что ждет ее впереди, вскочила, поспешно вырвала из альбома лист бумаги и корявым, почти не своим почерком написала: «Родной Иван Степанович! Я противная, гадкая тварь. Я предала вас и погубила себя. Умоляю одно: простите меня! Того подлеца ненавижу…» Она больше не могла писать, схватила нож и, ничего не видя, не чувствуя, с ножом подскочила к письменному столу Ивана Степановича, потом надавила на замок правого верхнего ящика стола, — замок не поддавался. Порезав руку, она не почувствовала боли и со всей силой еще раз нажала на замок. Что-то хрястнуло, и ящик выдвинулся легко и свободно. Последним, что она видела, была четкая надпись на блестевшем револьвере: «Герою гражданской войны И. С. Корнееву от М. В. Фрунзе».

В это же утро Владимир Канунников, шатаясь и с трудом соображая, где он и что с ним, возвращался домой. Он бормотал что-то, ругался. У своего дома он остановился, закурил папиросу и тяжело поднялся по лестнице.

«Ванну и душ, душ и ванну», — билась единственная мысль. С трудом отыскав ключ, он открыл дверь и сразу же увидел отца. Андрей Петрович был одет, и лицо его поразило Владимира суровой сосредоточенностью.

— Доброе утро, папа! — пролепетал он, избегая сверлящего взгляда отца.

— Вот что, — словно от непосильной боли сморщив лицо, с трудом проговорил отец, — таких, как ты, негодяев, я не хочу видеть в своем доме.

— Андрюша! — с воплем выбежала в переднюю мать и, рыдая, бросилась к мужу. — Зачем так жестоко! Сын же…

— Нет у меня сына! — отстраняя ее руки, страшно спокойным голосом проговорил отец. — Подлеца вырастили, а не человека! Убирайся вон, и чтоб ноги твоей здесь не было!

Он повернулся, хлопнул дверью и без шляпы вышел из квартиры. Хмель мгновенно прошел у Канунникова, и он стоял ошеломленный, не зная, что делать.

— Володя! Что же это, как же ты! — причитала мать, то намереваясь броситься вслед за мужем, то стараясь обнять сына.

— И уйду! — почувствовав вдруг жгучую обиду и уверенность в себе, злобно заговорил Канунников. — Уйду, если я так ненавистен!

— Куда ты уйдешь? Куда? — выкрикивала мать, ловя его руки, но он с силой оттолкнул ее, крикнув: «Оставьте меня!» — и заперся в своей комнате.

Только здесь, сбросив пиджак и сорвав галстук, он понял, что даже и уйти ему некуда. Он с ужасом подумал, что нет у него ни друзей, ни приятелей, где мог бы он встретить если не поддержку, то хотя бы дружеское сочувствие, и страшная пустота одиночества охватила его. Он взял бутылку коньяку, прямо из горлышка отпил несколько глотков, но и любимый коньяк не действовал. Спасительная мысль о самоубийстве мелькнула у него. Он достал пистолет из стола, хладнокровно проверил патроны и задумался. В голове его мгновенно сложилась картина всего, что произойдет, когда на весь дом грянет выстрел, вбегут в комнату мать, отец, соседи, увидят его окровавленное тело на полу, бросятся к нему, но уже поздно — пуля насквозь пробила сердце. Тогда приедут начальник, сослуживцы, знакомые, приедут все те, кто отвернулся от него, и будут смотреть на его красивое, мужественное и после смерти лицо, будут жалеть его, вспоминать, каким он был хорошим, но все будет напрасно. А он, словно карающее мщение, будет безмолвно лежать перед ними гордый и неприступный. От этого представления ему так стало жаль себя, что из глаз потекли слезы. Он сидел, всхлипывая, и увидел смотревший прямо на него черный кружок пистолетного ствола. Руки его задрожали от ужаса. Боясь, как бы пистолет вдруг не выстрелил, он с трудом вынул обойму, забросил ее на шкаф, а пистолет закрыл в ящик и ключ бросил под кровать.

Он допил остатки коньяку и, не слушая воплей матери, выбежал из дому. Он ходил по солнечным улицам, завидуя спешившим куда-то людям. Подавленный, без шляпы и галстука, дошел он до главка и остановился у сверкающего зеркальными стеклами парадного подъезда.

— Владимир Андреевич, — окликнул его шофер, — доброе утречко!

— Вася! Вот хорошо, — опомнился он, радуясь, что нашлась хоть единственная душа, не забывшая о нем. — Где ты живешь?

— Недалеко тут, поедемте, — видимо поняв состояние своего начальника, ответил Вася. — Я один в квартире, семья в деревне.

Вася действительно оказался единственным его настоящим другом, и Канунников, написав записку на службу, что он болен, прожил у него четыре дня. Вася старательно доставлял водку, закуску. Канунников пил и, пьяный, плакал, а Вася успокаивал его, заверяя, что все пройдет, что все враги погибнут, что Владимир Андреевич самый лучший из всех людей. Неизвестно, какими путями Вася узнал о самоубийстве Лоры.

Услышав эту страшную весть, Канунников не почувствовал ни своей вины, ни жалости к Лоре. Он еще чаще пил и не помнил, как мать увезла его домой, вымыла в ванне и уложила в постель. Когда он проснулся, она осторожно расспросила обо всем, что случилось, и, ни словом не упрекнув его, вечером привела знакомого юриста. Юрист долго слушал Канунникова и сказал, что суда ему не миновать и что есть единственный выход — это заплатить за то, что израсходовано для личных целей, а на суде все дело поставить так, что перерасходы были направлены на служебные нужды. Мать тайком от отца продала все, что можно было продать. Канунников снова вышел на службу и с лихорадочной поспешностью уплатил за то, что брал для себя. Едва успел он рассчитаться с этими долгами, как в главк приехала правительственная комиссия, и через неделю Канунникова арестовали. Он смутно помнил, что говорил следователю, как проходил суд, по совету юриста повторяя только одно, что он для себя ничего не взял, что делал все для службы, стараясь как можно лучше выполнить свои обязанности.

Суд признал его виновным в растрате и перерасходе государственных средств и осудил на десять лет лишения свободы с конфискацией всего принадлежащего ему имущества.

По совету того же юриста, мать заставила Канунникова написать бумагу в высшие судебные органы с просьбой отложить исполнение приговора до окончания войны, а его рядовым направить на фронт.

В хмурый, ненастный день худой, с лимонно-желтым лицом стоял Владимир Канунников в неловко сидевшей на нем военной форме перед воинской теплушкой. Провожала его только мать — совсем седая, с запавшими глазами, морщинистым лицом и тревожным взглядом усталых, измученных глаз.

Генерал Федотов бросил карандаш на стол, отодвинул бумаги и сердито проговорил:

— Если и дальше так будем, то через неделю вся дивизия без мин останется.

Он рывком придвинул к себе карту и снова всмотрелся в крохотную подкову плацдарма за голубой прожилкой ручья. После того как Федотов, не получив разрешения командира корпуса оставить плацдарм, приказал Аленичеву создать минометную группу и ее огнем прикрыть защитников плацдарма, положение за ручьем изменилось. Аленичев так ловко и хитро организовал минометный огонь, что немцы перед плацдармом действительно и носа из траншеи не могли высунуть. Потери в полку Аленичева резко уменьшились, но зато во много раз увеличился расход мин. Для прикрытия всего одной стрелковой роты на плацдарме не хватало не только тех мин, что отпускались для полка Аленичева, но даже и того, что получала вся дивизия. С каждым днем положение осложнялось. Защита крохотного клочка земли съедала все запасы мин. К тому же гитлеровцы все чаще и ожесточеннее вступали в борьбу с минометной группой Аленичева, сосредоточивая против нее огонь артиллерии и минометов. Для противодействия этому огню Федотов был вынужден привлечь почти всю артиллерию дивизии и часть тяжелых минометов из стрелковых полков. Артиллерийская дуэль в районе плацдарма длилась иногда по нескольку часов. Борьба принимала все более ожесточенный и упорный характер. Успех этой борьбы зависел от количества боеприпасов. А их в дивизии Федотова оставалось все меньше и меньше.

В ту же ночь по возвращении с плацдарма Федотов написал официальный доклад, где доказывал бессмысленность удержания плацдарма, и отправил его командиру корпуса. Пошла вторая неделя, а на доклад никакого ответа не было. Командир корпуса явно разозлился на Федотова и на его вопрос, что с докладом, раздраженно ответил:

— Вы доложили — и ждите! В свое время получите ответ.

Федотова нисколько не волновало то, что из-за этого разнесчастного плацдарма испортились взаимоотношения с командиром корпуса. Самым неприятным было то, что этот клочок земли за ручьем отвлекал слишком много сил и лихорадил оборону всей дивизии. К нему же было привлечено все внимание и самого Федотова и штаба. А кроме этого клочка земли, в дивизии было множество других важных и неотложных дел. Федотова все больше и больше начинал тревожить чернояровский полк. Ничего определенного, правда, не было, лишь отрывочные сведения, доходившие до Федотова, показывали, что в полку Черноярова было не все ладно. Побывавшие в полку Черноярова офицеры политотдела дивизии докладывали, что настроение у людей подавленное, что не только офицеры, а и солдаты почти открыто выражают недовольство и Чернояровым, и его помощниками, и другими командирами. Что-то еще не совсем ясное уже заметно начинало лихорадить полк Черноярова. Федотов несколько раз собирался сам поехать к Черноярову, но в районе плацдарма опять и опять разгоралась артиллерийская дуэль, и поездку приходилось откладывать.

— Как заноза этот плацдарм, — проговорил Федотов, отрываясь от карты. Он хотел было еще раз связаться с командиром корпуса, но телефонный звонок опередил его.

— Товарищ генерал, — услышал Федотов голос начальника штаба, — к нам выехала комиссия для изучения положения на плацдарме. Возглавляет заместитель начальника оперативного управления штаба фронта генерал Кондрашов. В составе комиссии представитель Наркомата обороны полковник Бочаров. Кажется, лед тронулся, товарищ генерал, — радостно добавил начальник штаба. — Вы сами пойдете с комиссией на плацдарм?

— Да, да! Обязательно сам! — ответил Федотов и впервые за последнюю неделю почувствовал облегчение.

Под утро комиссия закончила свою работу и пришла к единодушному решению, что плацдарм за ручьем в условиях зимы никакого военного значения не имеет и что всего целесообразнее стрелковую роту отвести назад, а траншею и все землянки, где она сидела, заминировать и держать под неослабным огнем пулеметов.

Обрадованный Федотов уговаривал членов комиссии остаться до утра, позавтракать, отдохнуть, а потом спокойно ехать, но генерал Кондрашов наотрез отказался.