Чтение онлайн

Парень отворачивался, всматриваясь в глаза внимательно прислушивающейся толпы. А тот, с черепом, продолжал:

— А вечером — макароны и еще какое-нибудь блюдо.

— Из сырого мяса?

— Из сырого мяса? Нет, из вареного… И фрукты. И еще сыр. И вино тоже.

— А эта стряпня сейчас?

— Эта стряпня? Это немецкое блюдо. Оно как-то зовется по-ихнему, да я не знаю, как сказать. А… вот здесь еще сосиска.

— Ишь ты!

— Таким, как мы, есть за что бога благодарить. А что бы нам оставалось в такие времена? Голодать, что ли?

— Конечно.

Человек с черепом на берете, не переставая жевать, мотнул подбородком в сторону толпы, указывая на маячившие перед ним лица.

— Вот они что делают? Кроме тех, у кого денег куры не клюют, все голодают.

Парень снова оглянулся.

— А ну-ка! — толкнул его локтем молокосос.

— Что тебе?

— Служишь родине и живешь при этом, как у Христа за пазухой.

— Что ты говоришь? — спросил парень.

— Если хочешь записаться к нам, я дам тебе рекомендацию.

— Спасибо.

Сержант окликнул юнца.

— Эй, ты!

— Иду, — откликнулся молокосос.

Он хитро ухмыльнулся и протянул парню полную ложку стряпни из котелка.

— Попробуй, — произнес он с набитым ртом.

— Чтоб я попробовал? — воскликнул парень. Потом поглядел на своего приятеля и сказал, словно бы обращаясь к нему, а не к молокососу: — Ведь я же не людоед!

Молокосос с черепом на берете разразился смехом, хотя рот у него все еще был набит.

— Ого! Ого! — кричал он.

— Что с тобой, болван? — спросил сержант со своего места.

— Ого! — еще раз крикнул молокосос. — Вот этот сказал, что он не людоед.

Он хохотал, и люди с черепами, стоявшие поодаль, тоже захохотали.

— Что такое? — переспросил сержант.

— Он говорит, что не станет этого есть. Потому что он не людоед.

Сержант встал и подошел к толпе.

— Кто тут не людоед?

Он выкрикнул свой вопрос в толпу, сделал еще шаг вперед, не переставая жевать. Казалось, он был уверен, что толпа подастся назад. Но толпа стояла как вкопанная.

Толпа была немноголюдной.

Между Ларго Аугусто и площадью Пяти Дней было всего несколько сот человек. Прежде они двигались, смотрели на убитых и проходили дальше, а теперь стояли неподвижно перед тротуаром, на котором лежали мертвецы. Не потому ли, что ополченцы обедали, остановились эти люди?

Возле памятника ополченцы обедали, немного отойдя от убитых. Они стали в кружок сбоку от пьедестала, кто-то из них открыл банку сардин, они ели сардины вместе с пайком.

Немного дальше, там, где площадь образует как бы две ниши и где ее пересекает бульвар с трамвайными путями, стояло два танка, и пушки их были направлены на начало проспекта. Люди, стоявшие перед убитыми, не видели их. Когда они подходили к убитым, они видели голого старика, женщину в распахнутом платье, ополченцев, плакат, а все остальное они могли и не видеть. Но теперь люди стояли на месте, глядели на жующих ополченцев и увидели: выше, по обе стороны площади, стоят «тигры», а вокруг них белобрысые парни затеяли какую-то игру.

Сперва люди долго смотрели на обедающих ополченцев, на их набитые рты, на выпачканные сардинным маслом подбородки, усы и руки, на черепа на беретах; потом заметили «тигры», полускрытые памятником, и стали глядеть на белобрысых парней на броне и вокруг танков. Их смеющиеся голоса разносились по площади, они похожи были на котят: брались за руки, вскакивали на танк, соскакивали, садились верхом на пушки, их короткие немецкие выкрики напоминали мелодию нехитрого танца. Белобрысый коротыш переносил что-то от танка к танку, и все то и дело принимались смеяться. Другой, еще меньше ростом, прыгнул с танка ему на плечи. Оба покатились по земле, а все опять смеялись.

Почему?

Увидев их, рассмеялись и ополченцы. Но над чем тут было смеяться? Кто мог сказать, что они неуклюжи? Никто! Или что неуклюж их язык? Тоже никто. Они походили на котят, таких невинных, — невинных, что бы ни лежало рядом с ними… А может быть, это были гномы?

Рядом с «тигром», стоявшим справа, несколько парней играли в игру, которую они называли: «Steisschlagen». [18] Один наклонялся, прятал лицо в ладони другого, а третий — бац — звонко шлепал его по заду.

— Кто это был? — спрашивали потом. — Wer ist's gewesen?

И тот, кого ударили, со смехом поднимал голову и указывал на того, кто, по его мнению, дал ему шлепок.

— Du, — говорил он. — Du. Du bist's gewesen. Еще двое таких же парней появились невесть откуда, они вели на сворках трех собак в намордниках, и парни с «тигров» стали окликать их — их и собак:

— Грета!

— Гудрун!

— Каптен Блут!

Одна из собак вспрыгнула на танк. Множество парней взобрались за ней вслед, они стали играть с собакой, сняли с нее намордник, угощали ее шоколадом, потащили до самой пушки. Они были проворные и ладные, никто бы не мог сказать про них, что они неуклюжи.

Внизу продолжалась игра:

— Wer ist's gewesen?

— Du bist's gewesen!

— Nein, nein! — кричало сразу несколько голосов. — Nein!

Парни смеялись.

— Es ist Blut gewesen!

Они показывали на собак.

— Es ist Gudrun gewesen!

— Es ist Blut gewesen!

Они были проворны и ловки. Даже шлепали друг друга они проворно и ловко. И задницы у них были ладные. Но кем же они были? Гномами — духами танков?

От них взгляды возвращались к мертвецам. Мертвые не были красивы и ладны. Большие серые ноги; серьезные серые лица; лицо одного можно было принять за лицо другого, — все они были одинаковы, и старик посредине был словно их отец.

Почему именно его бросили здесь голым?

Седовласый старик спит в душе каждого человека уже многие века. Мы помним о нем; это наш общий пращур, соорудивший ковчег, предок-труженик, который после трудов своих напился допьяна и с улыбкой на губах спит нагой уже многие века. И перед взглядами, когда они возвращались от белобрысых парней к мертвецам, возникал его образ. Люди видели нагого старика, и вспоминали о нем, нагом и пьяном, и думали, будто сам патриарх, спящий в опьянении, был убит сегодня.