Чтение онлайн

– Ну? Вот не знал!
– в тон ей ответил Евхим.

– Жалко! Очень нужен был!..

– Да ну? Зачем?

– Воробьи наседали на жито, напасти на них нет. Пугать некому было!

– А Дятлик разве не мог?
– поддел Евхим.

– Не боялись его. Чуб не такой!

Кто-то из девчат приглушил смех. Доняла-таки Ганна!

Крепче и нельзя было донять: Евхим своим чубом гордился, щеголял им, чуб был его мужской красой. И вот над красой этой - такая насмешка!

Евхим на миг словно онемел от оскорбления. Все ждали, что он разразится злой бранью, ударит Ганну, но парень даже не шевельнулся.

– Времени, видно, у Дятлика не было, - сказал он как можно спокойнее. Он ведь все по ночам... То с девкой, то - еще с кем-нибудь!

Тут уж Ганна не сразу нашлась что ответить.

– Еще неизвестно, с кем ты!
– услышали все угрожающее.

– Я - с такими, как он, не знаюсь. Я - с людьми.

– Люди разные бывают!..

– По загуменьям не хожу!

Евхим сказал последние слова так, что все почувствовали:

ему наскучил этот нудный, пустой разговор. Он снова весело облапил Хадоську.

– Коноплянка! Мягкая ты, как Еселева булка!
– Евхим захохотал.

– Скажешь тоже...
– довольная, возразила Хадоська.

– Могу и еще сказать! Хочешь - скажу?

– А что?

– Пойдем ко мне в амбар!

– Чего это? Сказал!

– Просо толочь!

Парни засмеялись. Хадоська попробовала вырваться, но Евхим не отпустил ее, с ласковым укором молвил, что не надо быть такой гордой. И пошутить нельзя, - он же и не думал обижать ее, просто язык от скуки почесать хотелось.

Слушая его ласковый, льстивый шепот, Хадоська перестала вырываться, покорно склонила голову.

– Страх как не люблю, когда вы... языки чешете...
– тихо промолвила она.
– Охота вам... паскудство всякое... болтать.

– Очень уж обидчивая ты...

– Какая есть!..

Хадоська сняла его руку с плеча, но мягко, только для приличия.Танна чувствовала, что Хадоська уже успокоилась, опять сияет счастьем. Невольно с удивлением, с неприязнью подумала: что она, добрая, ласковая Коноплянка, нашла в этом Корче - аж млеет, когда он сидит рядом! В нем же ничего привлекательного, разве только богатство, отцом нажитое, сапоги хромовые со скрипом да чуб! В этот вечер, после спора с Евхимом, его красота, уверенность в себе, ловкость казались Ганне противными.

Посидев еще немного, столько, чтобы злые языки не сказали, что она уступила, сбежала от Евхима, Ганна встала.

Вспомнила, что говорила, когда пришла, спокойно сказала Хадоське:

– Видно, уж завтра поговорим. Я приду вечером...

– Ага. Приходи, Ганнуля...

Ганна, хоть и не глядела в ту сторону, где сидела подруга с противным Корчом, заметила вдруг, что Евхим выпустил Хадоську из объятий, обернулся к ней:

– Ты чего это одна?

– А мне и одной неплохо!

Она намеренно неторопливо, степенно вышла из толпы девчат. Уже отойдя, услышала, как он бросил вслед:

– Хлопцы, неужели никто не хочет проводить?

Ей почудилась насмешка в словах Евхима, хотя говорил он с удивлением и озабоченностью. Вскоре Ганна услышала позади торопливое чавканье сапог по грязи, - кто-то быстро нагонял ее. Она по-прежнему не смотрела на того, кто шел за ней, но знала, чувствовала: это Евхим. Ганна насторожилась, подготовилась к обороне, к любой неожиданности, а он, догнав ее, шел рядомг молчаливый, тихий, ничего не добивался, ничего не говорил. Ее, однако, это не успокаивало, она ждала, что он задумал что-то непонятное, хитрое...

– Горячая ты, ей-богу!
– сказал Евхим вдруг добродушно.
– Норовистая! Слова тебе не скажи поперек!..

Гднна не ответила, шла строгая, недоступная, гордая, но про себя удивлялась: неужели это Евхим так говорит с ней?

Так мягко, даже виновато? ..

"Так же он и Хадоське говорил!
– подогревая свою неприязнь к нему, напомнила она себе.
– Говорит, прикидывается, а сам, может, смеется..." Но напоминала она об этом надраено, чувствовала, видела: Евхим не притворялся.

– Коса на камень нашла!
– усмехнулся он дружелюбно.
– Я и сам как жеребец необъезженный! Мне чтоб кто возражал-?! Да еще девка!.. Ну, и кроме того: не могу же я на людях показать, что я перед девкой... понимаешь?.. Ну, слаб, значит, перед девкой! Ничто, нуль! Поняла?..
– Он искренне, от души, захохотал.
– Смеяться надо мной будут все! Собаки по углам - и те!.. Дошло?

Она поскользнулась и упала бы, наверно, но Евхим ловко подхватил ее под локоть.

– Не падай! Грязь холодная!
– пошутил он и послушно выпустил Ганнину руку.

Вскоре пришлось идти гуськом, у самых заборов, потому что на середине улицы были глубокие, полные грязи ямы.

– Скорей бы подмерзло, - промолвил Евхим.
– Чтоб хоть ходить по улицам можно было!
– Ганна чувствовала, он сказал это только для того, чтобы завязать разговор, но она промолчала. Когда наконец можно стало идти рядом, Евхим нагнал ее.
– Ну, не злись. Ей-богу, не злись!.. Ты же сама вороньим пугалом меня выставила, а я, видишь, смеюсь! Ну, давай мировую, а?

Евхим взял ее ладонь, пожал. Удивленная его дружеским тоном, неожиданной искренностью, она на этот раз не вырвала руку.

Когда дошли до Ганниных ворот, Евхим попросил ее постоять с ним немного, но Ганна отступила от него, отняла руку. Ее удивило, что и тут он не стал добиваться своего, пожелал "спокойной ночи" и, тихо насвистывагя, ушел в темень грязной улицы.

Ступая по двору, Ганна думала о нем, думала с удивлением, как о загадке. Но пока голова была занята этими мыслями, глаза ее выхватили из мрака очертания изгороди.

Там было пусто, печально, как возле свежей могилы. Грудь ее обожгла боль.

"Василь, Василь..."

3

Вечером, умывшись над ушатом, вытираясь, отец сказал мачехе:

– Был Евхим Корчов... Молотить собираются... Говорил, чтоб за просо отработали...

– Так ведь отработали же! В косовицу, - отозвалась мачеха.

– Три дня отработали. А два еще осталось...

Отец погладил шершавой рукой редкие, от седины уже землистые волосы, устало сгорбившись, сел на лавку. Мачеха, вытаскивая чугун из печи, не удержалась:

– Вот Корч старый! Это ж - пять дней за горсть!