Чтение онлайн

позже человек думает: вот оно - начало перемены, начало радости или беды.

Был и у Глушака момент, когда старик волчьим нюхом учуял, что жизнь делает

крутой поворот, опасный поворот, - принудит катиться вниз.

Не раз и не два вспоминался Глушаку этот момент, который все отчетливее

обозначался грозной вехой беды. Было это позапрошлой осенью, пасмурным и

холодноватым днем, который привел его к Нохимовой лавке в Глинищах. Катил

Глушак на телеге по улице, по гребле, через Олешники, будто так себе,

купить кое-какую мелочь для дома; с привычной, на всю жизнь усвоенной

скрытностью таил, что влечет его туда странная, непонятная новость, к

которой было в душе не только любопытство, а и неясные пока надежды,

расчеты:

прослышал Глушак - продает все Нохим, собирается кудато уезжать!

Ему не повезло: на дверях и на ставне Нохимовой лавки рыжели железные

запоры. Глушак постоял с минуту раздумчиво, привязал коня к штакетнику,

прошелся под окнами не крашенного в этом году, кое-где облезлого дома;

окна смотрели на мокрые колеи молча, неприветливо. В простенке висел,

видно после недавнего праздника, портрет Ленина в аккуратной рамочке, -

Глушак уловил хитринку в остром взгляде, быстро отвел глаза. Когда через

тихий, опустелый двор прошел к крыльцу, из дома вышла девушка с угреватым

лицом - какая-то Нохимова, говорили, родственница.

Несла ведро с грязной водой: мыла, видно, пол; глянула на Глушака косо,

буркнула, что Нохима нет, и побрела своей дорогой за сарай. Глушак

подождал ее, но не выяснил ничего; только и выспросил, что Нохим поехал

куда-то, продавать в лавке ничего не будет. Сказала, что не знает ни куда

поехал, ни когда приедет.

Вернувшись к телеге, Глушак увидел во дворе напротив Элю - мужа Годли.

Еврей о еврее знает, решил он, и подошел к Годлиному забору, поздоровался.

Сказал несколько слов для приличия, пожаловался: прибыл купить кое-что, а

Нохима нет.

– Заявление в Юровичи повез, - не стал скрывать Эля.

На крыльцо вышла Годля, присмотрелась одним глазом, прислушалась.

Бросила с крыльца ехидно:

– В артель вступить захотел!

– В артель?
– засмеялся, будто услышав шутку, Глушак.

Хотя не подал виду, на мгновение растерялся от неожиданности: "В артель

– вот врезала! Брешет она или... вправду? .."

– В артель.
– Годля кольнула пристальным взглядом, Глушак заметил в ее

глазу что-то острое, проницательное.

"Не врет, видать..."

– На что ему артель ета?

– Честно жить захотел на старости.
– Глушак снова почувствовал в ее

голосе ехидство.
– Без обмана захотел. Мозолем своим. Пролетаром захотел

стать!

"Вот оно что! Пролетаром! Удумал!" Заметил на себе Годлин сторожащий

взгляд, засмеялся веселее: ловко, мол, подшутила!

– Пролетаром? На что ето ему, Годля?

– А вы не знаете?
– Годля не засмеялась, нацелилась1 глазом так, будто

хотела проникнуть внутрь к нему, к мыслям его.
– Вам разве, дядько Глушак,

не хочется этого?

Невольно подумал: "Хитрая еврейка!" - но удержался; с тем же наивным

смешком сказал:

– Не хочется...

– Если ето правда, что вы говорите, что вам не хочется, то, значит, вы

не такой хитрый!
– Однако говорила и смотрела так, что Глушак чувствовал:

не верит.

"Злая ж, собака!.. Зыркнет - будто в нутро, поганка, влазит!." Глушаку

уже не хотелось говорить: нехорошим становился разговор. Перевел на

другое: вот же, лихо ему, не повезло, выбрался раз в год купить кое-что -

и такая неудача! Будто лишнего времени много, чтоб мотаться попусту

туда-сюда.

Деликатный Эля вежливо, доверчиво покачал головой: конечно, жалко

вернуться домой, не купив ничего. Годля и словом для приличия не

отозвалась, стрельнула только глазом, вдруг заторопилась в сарай по

какой-то хозяйственной надобности.

"Вам, говорит, разве не хочется - пролетаром?!" - вспомнил Глушак,

вернувшись к возу. Поправил седелку, высвободив гриву лошади из-под

хомута, но делал все как во сне, не видя: его переполняло беспокойство.

"Разбередила душу, одноглазая!" - бросил недобрый взгляд на Годлин двор.

Вспомнил, отметил особо, будто угрозу какую: "Значит, вы не такой

хитрый!"; начал удивленными, встревоженными мыслями кружить вокруг Нохима:

что придумал, хитрый торгаш! Придумал такое, что сроду не пришло бы в

голову ему, глупому куреневскому лаптю! Сам решил распотрошить, своими

руками, все, что наживал день за днем, годами! Во всем этом угадывался

такой огромный, страшный смысл, что в груди у Глушака леденело.

Будто на привязи держало его здесь - дождаться Нохима, расспросить обо

всем: выпытать, вызнать все, что можно Но стоять на виду, перед окнами

этой ехидной еврейки, мозолить глаза глинищанским сплетницам было ни к

чему: совсем ни к чему было показывать всем свой страх и свою

озабоченность. К тому же и не большая радость - сидеть без толку, томиться

ожиданием. Рассудил - податься пока в Туманы к свояку: и дорога недалекая,

и, возвращаясь, остановиться можно тут снова, как бы просто так, по пути

назад...

И заодно узнаешь там, может, что-либо - что делается на свете...

Когда ехал, поглядывал на шлях: думал, Нохим встретится, но того не

было видно. Так и докатил до Туманов.

Баран Игнат - тумановский свояк - был дома; не обрадовался, не

удивился, но обычая не нарушил: достал бутылку самогонки, поставил на

стол. Рыжий, косматый Игнат, скоро осоловевший, уставясь глуповатыми