Чтение онлайн

кармана бумажку, бросил на стол.

Миканор кончил есть, отставил миску, вытер ладонью губы. Спокойно

посмотрел на бумажку, ш Евхима.

– Власть распорядилась.

– Ты знаешь, сколько у меня будет?

– Знаем.

– Знаешь!
– Евхим едва сдерживал себя.
– Дак если я все, что намолочу,

отдам вам! Себе не оставивши! Не хватит на налог вам!

Миканор поковырял мизинцем в зубах.

– Хватит.

– Хватит! Ты все знаешь!
– Евхим задыхался, глаза его горели, он готов

был, казалось, кинуться на Миканора. Даметиха побледнела от страха.

Глушак встревоженно устремился к сыну, рассудительным, отцовским тоном

попрекнул:

– Евхим! ..

Тот - будто не слышал, жег глазами Миканора. Даметиха тоже

спохватилась, бросилась к сыну:

– Миканорко! .. И - ты! .. Будь разумным! ..

Миканор сильною рукой отстранил ее. Встал во весь рост, как часовой, на

стене встала его тень. Заявил спокойно:

– Знаем!
– Спокойно приказал: - Ты не ори тут!

Евхим мгновение не знал, что сказать. Было видно: душила злоба.

– Воли много взял себе!
– Но этого было мало. От ярости, от бессилия

затрясся, оттолкнул Глушака, ошалело, с визгом заорал: - Дак пусть оно

гниет! Все равно!

На полатях вскочил, удивленно тараща глаза, Даметик.

– Вот как ты заговорил, кулацкая душа!
– В Микано

ровом голосе тоже послышался гнев, угроза.
– "Пусть гниет!" А ты

знаешь, что - за злостный срыв государственных заготовок?

– Знаю!
– Евхим не испугался. Не скрывал ненависти.
– И ты знай: не

последний раз видимся. Может, еще увидимся когда! Так что и у меня сила

будет!

Миканор усмехнулся:

– Вряд ли!

– Не зарекайся!

Евхим стукнул в сенях дверью с такой силою, что лампа качнулась и

зазвенела. Минуту все молчали. Миканор, неподвижный, не сводя глаз с

дверей, глубоко засунул кулаки в карманы, сказал жестко - будто кому-то

другому:

– Вот как еще разговаривает, сволочь! л Глушак терпеливо смолчал. Дал

понять, что чувствует себя виноватым. Что не одобряет Евхима. Виновато,

прося не брать близко к сердцу, отозвался:

– Сдурел совсем! Как разгорячится, сам не помнит, что говорит! Не

глядит - свой ли, чужой, на отца, на мать не глядит! На меня дак сколько

раз слепнем лез! Заслепит глаза и лезет! Не скажи против ничего!
– Глушак

заметил:

Даметиха жалостливо кивала. Снова взглянул на Миканора.
– Ето, когда

был маленьким, упал однажды в погреб.

С той поры все... Чуть заволнуется - шалеет. На меня, говорю, сколько

раз слепнем лез! Дак ты не сердись, Миканорко! Не думай, что тут что

особое!..
– Он взял со стола Евхимову бумажку, сложил.
– Мы не против,

чтоб выполнять. Только, говорю, нет возможности - чтоб все. Хоть жилы

поперерви - не вытянешь! Не хватит!.. Если б скинули пудов каких

пятнадцать?..

Миканор уже сидел у стола, но еще жестко смотрел на дверь. Не слышал,

что говорил Глушак, не хотел и слышать.

"Вот дурень!
– не мог простить старик Евхиму.
– Приперся, зацепил,

разъярил гада! Сам испортил все!.." Когда тащился тихой улицей домой, к

злобе примешалась тревога:

не сообщил бы этот Рябой про Евхимову выходку в Юровичи! Беды не

оберешься!..

На другое утро Глушак съездил в поле, привез еще воз снопов. Сбросил

как попало. Ни за что ударил вилами коня.

Все было постыло, даже ненавистно: и конь, и сын, и снопы, и гумно.

Свет не мил. Ни на минуту не забывалось, клокотало злобой, яростью:

пятьдесят шесть пудов! На пригуменье плюнул, приказал Степану завести коня

в хлев. Плюясь, проклиная в мыслях весь свет, побрел на улицу, улицей - на

дорогу к цагельне, к гребле. Как был в поле - в рваной посконине, в штанах

с дыркой, сквозь которую белело колено, в лаптях - двинулся в Олешники.

Заранее почти уверен был, что напрасно идет, а шел. Не мог не идти, не

попытаться...

За греблей видел: и в Олешниках все в поле или на гумнах. Всюду на

полосах, на дорогах, на пригуменьях были видны возы. В селе было тихо и

безлюдно. "Работают!

А ты - шляйся. Зря изводи золотое время! Черта с два оно золотое! Было

золотое! Было, да сплыло, пропало!.. Дак пусть и ето пропадает! Пусть хоть

все попропадает! Все - к черту!.."

В доме, где помещался сельсовет, в первой половине - на почте - вечно

толпились люди: одни с газетами, с письмами, другие - этих больше - со

всякими разговорами, с самокрутками; сейчас, слава богу, и за барьерчиком,

где сидел начальник почты, никого не было. За дверями, в сельсовете,

разговаривали; Глушак осторожно просунул голову в приоткрытые двери - был

только Трофим, секретарь, и Гайлис - председатель сельсовета. Гайлис

собирался куда-то уходить, собирал бумаги со стола, прятал в ящик.

– Ви за что?
– глянул он на Глушака, аккуратно заперев ящик.

Когда Глушак объяснял, зачем пришел, глаза латыша, казалось, синели,

как небо зимой; худое, сухощавое, желтовато-загорелое лицо было

непроницаемо. Все дослушал спокойно, не шевельнулся даже. Спокойно и

уравновешенно стал отчеканивать слово за словом:

– Ви не есть бедняк, и ви не имеете права на льготу.

Ви - кулак, эксплуататор, вот кто ви есть.
– Слова Гайлиса били ровно,

твердо.
– И ми наложили на вас налог - как на кулака. Это сделано нами

законно - согласно закону о сельскохозяйственном налоге. Ми не сделали

никакое нарушение этот закон, и ви не имеете права требовать

пересматривать ваш налог.
– Он молчал, пока Глушак заново объяснял, о чем