Чтение онлайн

глазами в стол, почти все время молчал: недаром дали прозвище - Баран. Но

Глушак узнал, что надо: и здесь вертятся голодранцы; сами влезли в артель

и других тянут чуть не силой. Только другие - поумнее, хозяева - не

спешат, косо посматривают: решили твердо жить по-своему, на своей земле,

со своими конями...

Оттого ли, что выговорился с толковой Баранихой, оттого ли, что выпил,

на душе было веселее, когда ехал обратно в Глинищи. Еще с улицы заметил,

что Нохим вернулся:

во дворе стояла телега. С легким, хмельным настроением остановил коня,

привязал к штакетнику. Сарай был открыт, и Глушак сразу направился туда.

Он не ошибся: Нохим был в сарае. Глушак сказал "добрый день", с интересом

посмотрел, как Нохим кормит коня. Нохим, было видно, ухаживал за конем не

первый раз, но Глушаку не доводилось видеть торговца за таким занятием:

привык видеть в лавке. К тому же и на одежду нельзя было не обратить

внимания: и рубашка посконная, холщовая, и штаны домотканые - мужик, да и

только! "Из кожи лезет - хочет показать, что трудящий тоже!" - заключил

Глушак, но не сказал об этом ни слова.

– Что ж не торгуешь?
– добродушно попрекнул он.
– По два раза приезжать

приходится!

– А хоть бы и двенадцать раз - все равно замок был бы на лавке.
– Нохим

вытер белые руки сеном, заявил: - Не торгую.

– Почему ж ето?

– Нечем торговать. Разорился совсем.

Глушак подумал: "Каждый рад был бы разориться, как ты! Денег, видать,

считай - не пересчитаешь! Упрятал куданибудь!" - но сделал вид, что

поверил, бросил, будто сочувствуя:

– Оно конечно. По теперешнему времени не разгонишься очень.

– Можно было бы и развернуться, если б умение да если б не добрый

Нохимов характер. Все пошло людям, Халимон, можно сказать, задаром. Пустил

по ветру все добро, дурная голова, а не заработал от людей и спасибо! Не

то что грошей! Батько мне говорил: "Не умеешь торговать, Нохим, - не

берись!

Торговать - ето не сапоги шить!" Торговля ловкость любит, а ловкости у

меня нет! А если ловкости нет, дак и торговли нет! Есть только одни мыши

на полках! Вот что есть!

– Мышей у меня своих хватает, Нохим. Соли, может, найдется с полпуда?

– Разве что тебе только, из своего запаса. Из того, что себе приберегал

про черный день.
– Нохим вышел из сарая, закрыл ворота.
– Бросил совсем

торговлю я. Вижу уже: не за свое дело взялся. Батько мне тогда правду

говорил. Мое дело, Халимон, в мастерской сапоги шить. Ты ж, может,

помнишь, что я когда-то в сапожной каморке горбился? Из рабочих людей, из

рабочего класса вышел, сам знаешь. Дак куда уже нам, рабочему классу, в

торговлю лезть?

– Ты совсем ето - закрыть хочешь?
– не верилось Глушаку.

– А чего тут закрывать! Закрылось уже, можно сказать!

Само! Чего там было закрывать - бутылка какая керосина, три пачки

спичек да горсть соли! Только звание одно, что лавка, торговля своя!

Только руки пачкал, дурная голова!

Было из-за чего слушать, как тебя всякий, извините, называет нэпманом,

капиталистом, буржуем! Из-за какой-то бутылки керосина, что ты дал

советскому крестьянину! Зачем мне ето нужно, Халимон?! Разве я сам - какой

враг советской власти? Я только добра хотел власти, помочь хотел!

А если вам не нравится ето, дак зачем мне оно! За что я мучиться буду!

Вернусь назад, в рабочий класс, в сапожники. В артели сапоги шить буду!

Уже когда Нохим набыпал в сумку соли, Глушак не выдержал,

поинтересовался осторожно:

– Слышал я, что Ицко уехал куда-то?

– Уехал...
– Нохим вздохнул, почувствовал Глушак, неискренне; глянул

внимательно и, как мог, приязненно:

– А что там еще говорили?

– Ну, что уехал куда-то...

– Уехал, кинул батька. Сказал мне: с таким буржуем, как ты, стыдно жить

в одном доме! Бросил все и уехал!..

Вот вырастил дитя, Халимон!..

Глушак пристально следил: может, проговорится хоть словом, проронит

что-либо для догадки, - нет, ведет осторожно, хитро. Старик поддел:

– В Москву, говорят?

– В Москву или в Киев - кто знает! Не пишет!
– Нохим покачал головой,

будто укорял сына.

– Учиться, говорят?

– Нет, брехня!
– возразил не очень спокойно Нохим - Куда уж ему

учиться, Халимонко! Работать на завод отправился! В рабочий класс пойду,

говорил!..

На обратном пути Глушак припоминал, взвешивал все, что услышал, узнал.

"В артель сам!
– не переставал он удивляться.
– Сам закрыл лавку! Добро,

богатство все сплавил!.. И может, по дешевке, не врет, видно..." Глушак,

удивляясь, подумал, что, если б не прозевал, можно было бы приобрести

кое-что по дешевке, но трезвость сразу подавила эту мысль: "Приобрести,

пришло же в голову такое!.. Сам закрыл лавку, богатство сплавил! Ицка в

город послал!..

Чует, значит, что не к добру идет все, что добра не жди!.."

С обычной завистью к Нохимовой изворотливости, с неизменным выводом:

нет на свете человека хитрее еврея - тяжко легла Глушаку на душу тревога:

надежды на путевое нет, погибель идет! Сам Нохим чувствует!..

После встречи с Нохимом много дней и ночей беспокойно рассуждал: надо

было и ему, Халимону, что-то предпринимать, как-то выбираться из трясины,

в которой вязли ноги и которая могла вскоре затянуть всего. Мысленно

блуждая в этой трясине, ища и не видя желанного островка, где можно было

бы чувствовать себя спокойно, Глушак часто прямо-таки ненавидел Нохима:

ему, ловкому торгашу, хорошо; он - как птица, сел, посидел, взмахнул