Чтение онлайн

восхищением и страхом: "А шпионов вы ловили?.. А какие они?..

А неужели ж вы их так просто видели? И не страшно было?!"

Пограничник всячески уклонялся говорить о своем деле, охотно и

остроумно рассказывал веселые истории, анекдоты, чем вызвал даже ревнивую

зависть у председателя: Анисья тоже увлеченно слушала и улыбалась

пограничнику.

Апейке, хотя он из чувства товарищества поддерживал компанию, было не

очень весело. Он испытывал какое-то нервное возбуждение, и говорил

беспокойно, и слушал нетерпеливо, и внимание было придирчивым,

язвительным. Не нравилось легкомыслие землячки, раздражала назойливая, не

всегда умная болтовня полоцкого председателя. Один вопрос его едва не

вывел Апейку из себя. Очень серьезно и в то же время с усмешечкой, как бы

свысока, усатый спросил: "А правда, ваши говорят: "Полешуки мы, а не

человеки"?" Он захихикал, покрутил головой: чудаки! Апейка только и сказал

с насмешкою: "Не слыхал! Приеду - спрошу!.."

Он первым встал из-за стола. Попросил извинить, попрощался. В комнате

сразу же разделся, лег в постель. Думал, тотчас заснет, но сон не приходил.

По стене проплыл отблеск какого-то света, какие-то узоры; казалось,

будто стена качнулась, наклонилась, странно косо поползла; он догадался -

отблеск фар автомобиля. Через несколько минут свет снова заскользил,

сделал все неопределенным, необычным; снова ползли причудливые узоры,

сплетения, что усиливали впечатление необычности. Он подумал: от чего эти

узоры - от занавесок, от рам, от ветвей деревьев? Но впечатление

необычности, неясности так и осталось в душе. Никак не приходило

успокоение. Виденное днем, слышанное напоминало, волновало.

Прицепилось нелепое: "Правда ли, ваши говорят сами:

"Полешуки мы, а не человеки"?" Пожалел, напрасно не ответил как

следует. Отшутился. Надо было сказать как подобает. Не нашелся. Ему всегда

умное приходит в голову потом...

"Сами говорят: "Полешуки мы, а не человеки". Отчего это так

распространилось? Почему этому верят? Или потому, что оно похоже на

анекдот, как анекдот, врезается в память?

А люди принимают на веру, удивляются. Верят... И газеты даже пишут

иногда: раньше полешуки сами говорили: "Полешуки мы - не человеки".

Правда, умные люди в газетах объясняют это проклятым прошлым: люди были

такими темными, дикими, что не считали себя за людей. Кем же они себя

считали?"

В этом Апейка чувствовал что-то очень обидное, оскорбительное; теперь,

в неспокойной темноте, оно волновало особенно. Он воспринимал это и как

обиду себе - все же он никогда не забывал, что сам полешук, - и как обиду

тем, с кем жил, кого любил. Не оскорбительно ли верить, что человек так

унизил себя, так свыкся с этим, что даже и за человека не считает себя? До

такого унижения дойти!..

Это не только обижало Апейку, но и злило, как ложь. Это была ложь.

Пусть зачастую не от пренебрежения, - но ложь, ложь. Сколько ни жил в

своем краю, наслышался всякого, - ни разу не слыхал этого: "не человек". И

не слыхал и не чувствовал. Не было такого. Была темнота, наивность,

дикость даже, - что было, то было. Но чтобы издеваться так над собой -

нет. Не было. Разве что так, для виду, с хитрецой - ради какой-либо своей

корысти. С хитрецой - это могли; могли сказать и что-либо подобное;

сказать, чтоб потом посмеяться над наивностью того, кто поверил. Над

доверчивой глуповатостью. Как могли не заметить: во многих из этих

"нечеловеков" всегда жило убеждение, что они выше других.

Что у них и "законы", и порядки лучше, и они- сами умнее.

Что есть, то есть. В какой-нибудь затерянной за чащобами, за топями

деревеньке не редкость: дядьки да тетки посмеиваются над соседями из-за

болота, потешаются над городскими - над их обычаями и порядками. Над

нарядами городских барышень, над дуростью горожан, что, надо же такое, не

знают, чем кормят телят и как растут булки. Не от этого ли убеждения и в

сказках: всякий пан - дурень и даже мужицкий дурак из дураков Иван умнее

самого умного пана?.. "Полешуки мы, а не человеки". Апейка подумал:

где-где, а в их краю так даже с избытком этого непоколебимого убеждения

в своем совершенстве. Где-где, а тут уж слишком любили иные покрасоваться,

похвалиться, показать свою хитрецу, свой ум. Он вспомнил полесскую

шуточку, не однажды слышанную дома: "А за Гомелем люди есть?" - "Есть.

Только мелкота". Вспомнил - и про себя засмеялся:

не от них ли, не от юровичских ли, пошло это гулять по свету?

Он вдруг пожалел: все же неплохо было бы, чтобы этой веры в свое

совершенство, свое превосходство было бы немного поменьше. Поменьше ее и

поменьше недоверия ко всему, что приходит в села. Легче было бы работать с

людьми, выводить на новую, колхозную дорогу.

Отсюда рассуждения возвратились снова к тому, о чем он уже думал не раз

прежде: как мало знают о Полесье, об огромном болотном крае, о миллионах

людей! Большинство вроде бы культурных людей, когда приходилось говорить о

Полесье, припоминали некрасовское: "Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

высокорослый, больной белорус... Ноги опухли... колтун в волосах..."

Другие вспоминали что-нибудь похожее на "полешуки мы, а не человеки...".

Апейка начал перебирать в памяти, что говорят о Полесье книги. Он читал их

все, какие мог достать. Несколько толковых книг о природе - о лесах,

болотах, птицах, зверях; несколько сборников - записей сказок, песен да