Чтение онлайн

– Верно, пане товарищу. В шестнадцатом году мы сами этот гостинец строили.

– Какой гостинец?

У Франко слово "гостинец" означает: мощеная дорога - шоссе. Но сейчас, кажется, этот гуцульский "гостинец" может стоить нам жизни.

– А камень Довбуша молчит, - сокрушенно говорил Горкунов.

– В одном наше спасение - уже вечереет, - успокаивал его Базыма.

Мы обсуждали положение.

Все столпились вокруг единственной карты 1898 года.

– За царя Тымка, когда земля была тонка, - твоя карта...
– мрачно пошутил Ковпак.

Длинная очередь на полдиске разрывными прижала нас к земле. Но враг нервничал, и взятые с превышением пули срубили только около десятка веток... Да одна сшибла шапку с головы Ковпака. Сидя в яме, куда затащил его Панин, дед молча и виновато потирал лысину, выслушивая выговор по партийной линии. Тихий и дельный секретарь парторганизации вдруг пришел в ярость. Он кричал на командира:

– Я в порядке партийной дисциплины вам предлагаю... Это что за мальчишеская лихость со стороны командиров. Я на бюро...

– Ладно, ладно, - успокаивал его Руднев.
– Никто ж не знал, что он так близко подберется. Не зацепила?

– Та не. Шкуру обожгла, - и Ковпак опять крепко потер лысину.

Темнело в горах быстро. Проходящая невдалеке колонна забирала все больше и больше вправо.

– Кто там ведет?
– уже озабоченно спросил Руднев.

– Войцехович и Аксенов, - ответил Базыма.

– А проводники есть у них?
– задал вопрос Ковпак.

Выяснилось, что колонна ушла без проводника. Маскируясь от залетавших со стороны Горланова пуль, не участвующие в бою люди забирали все больше вправо.

– Надо выходить, пока хоть что-нибудь видно на перекрестке, сказал Ковпак.

Послав связного к Бакрадзе и Горланову, мы двинулись по тропе, уже не опасаясь немцев. К камню Довбуша вышли в совершенную темень, почти на ощупь.

– Фашисты прозевали, - устало говорил Руднев.
– Замысел у них был правильный - с двух сторон сомкнуть кольцо. С Яремчи - танками, а с Зеленой - пехотой и артиллерией.

– Но выполнить не удалось, товарищ комиссар, - весело откликнулся Володя Лапин.

– Теперь надо путь держать на эту привлекательную гору впереди нас. Ту, что днем видели.

– Это где стада днем паслись?

– Эге ж. Гуцул ее звал Сэнэчка.

Разведчики уже прозвали ее ласково "Синичка". Ох, гора Синичка. Что-то милое, заманчивое есть в твоем имени. Может быть, потому, что южный склон, обращенный к нам, не крутой, а пологий. И весь в полонинах. На них так живописно были рассыпаны днем пасущиеся отары. На самой большой полонине все видели пастушечью колыбу. В промежутках между бомбежками и боем можно было заметить, куда гнали свои стада на водопой гуцульские ватаги.

– В этой тьме не только колыбу, носа собственного не увидишь, ворчал Горкунов.

– В долине еще темнее, Федя. Остановка. Будем ждать колонну.

Через несколько минут уже раздавался храп. Люди улеглись вокруг скалы Довбуша и сразу уснули. Теперь, чтобы продолжать движение, нужно будет полчаса ходить вдоль колонны, гонять связных и командиров, взывать к партийной совести парторгов. Иначе не поднять смертельно уставших людей.

– Пускай часа два-три поспят, - сказал Руднев.
– Петрович, поручаю тебе вести. Направление - на пастушью хатку. А пока подразведай и нащупай путь. Сориентируйся. Двинемся на заре.

Я искал проводника, но он где-то застрял среди навалом лежащих между камней человеческих тел. Может быть, он уснул, а может, и сбежал.

В разведку пошел с Володей Лапиным. Мы прошли шагов двести. Ломали ветки и выкатывали на тропу камни. По ним на ощупь будем возвращаться обратно. Иначе не найти колонну.

Володя остановился.

– Перекресток. Вкопан в землю столб.

Мы осветили его фонариком.

– Столб верстовой. Или пограничный, - определил Лапин.

– А может быть, лесничество?
– почему-то сказал я.

Может быть, потому, что смертельно хотелось обнять этот серый столб и прикорнуть хоть на несколько минут.

– А какая разница?
– удивленно спросил Лапин.

В самом деле. Мы осмотрели столб с винтообразными полосами. Доска с бляхой сбилась набок и заржавела. Только какая-то хищная птица, не то польский орел, не то немецкая курица, проступала сквозь ржавчину.

– Нет, это не лесничество, - заключил Володя.

– Ну, хватит разглядывать столб, Володя. Вперед!
– сказал я из опасения, что через минуту свалюсь и не встану.

Ползем. Вправо начинается дорога. Я слышал веселый шепот своего напарника.

– Эге, это уже не горная тропа, товарищ подполковник. Это дорога, лесной просек. По ней свободно может пройти и конь и обоз. А с трудом - и машины.

Влево, немного поднимаясь в гору, вилась тропа.

– Володя! Дальше мы не пойдем. Тропа найдена. Можно возвращаться.

– Стоп! Что-то есть. Нашел, товарищ подполковник, - зашептал Володя.

Он взял меня за руку и потянул вперед. Посреди тропы я нащупал не то тоненькое деревце, не то воткнутую в землю палку. Как будто примеряя, кому из нас начинать эту смертельную чехарду, мы переставляли на палке кулаки. Верхушка ее была расщеплена. Моя рука сверху. Я ощупываю ладонью - бумага. Выдернул ее из расщелины. Мы сели и ощупали землю вокруг воткнутой палки. На расстоянии полуметра эта довольно высокая жердь была окружена небольшими колышками.

– Погоди, Володя. Давай разберемся. На бумаге, должно быть, что-то написано. Свети.

Лапин долго возился с фонариком, ворчал, открыл его, что-то вертел, поплевывал на контакт. Наконец лампочка дала еле заметный, похожий на светящегося червячка блик. Его хватило лишь на то, чтобы осветить одну-две буквы. Так, повозившись с четверть часа, возвращаясь от буквы к букве, мы наконец прочли: "Форзихтиг, минен".

– А чего это "форзихтиг, минен"? Похоже на фамилию, - сказал Володя.

Глаза слипались. Слушая товарища, я соображаю в полусне, ворочая мысли, как жернова: "Пожалуй, действительно это фамилия. Где-то в немецкой классике это есть. Что-то такое. "Мина фон Берлихинген"? Кажется, Гете писал что-то? Или Лессинг? А есть еще Гец фон... фон Барнгейм... Или, наоборот? Э-э, да черт с ними!"

– Я знал, - сказал Володя.
– Форзихтиг - это эсэсовское звание такое. Помните, изучали мы как-то. Гаулейтер, ландвирт, форзих... Это какой-нибудь большой или самый меньший начальник.