Чтение онлайн

— Конечно, конечно, прости.

Блэр резко встал с дивана и выхватил у Зайки трубку.

— Доктор! Разве вы не сказали мне не обращать особого внимания на эти его заходы?

— Дело в том, — ответил Комптон, — что паника — обычное явление, но может привести к очень негативным последствиям. На определенном этапе от нее страдает большинство людей.

— Но разве вы не сказали мне не суетиться? — Блэр нажал кнопку громкой связи и ткнул трубкой в сторону Ники, а потом Зайки.

— Ну определенно, нет смысла поддаваться панике, хотя…

— Слышали! — заверещал Зайка. — Слышали!

— Спокойно, спокойно. — Голос Комптона низко гудел в трубке. — Еще слишком рано, изменения только начались. Как только у вас в голове все уляжется, вы увидите, что такие случаи станут более редкими и не столь болезненными. Успокойтесь, не пейте слишком много кофе или чая. И ради бога, никакого алкоголя. Может быть, я пришлю сотрудника. Меня всерьез беспокоит такое состояние.

Глаза Блэра подозрительно сузились. Зайка, шаркая ногами, вышел из-за скамейки, поднял две чашки чая с молоком и качнул ими в направлении дивана.

— Ну, — промурлыкал он, — что еще сказал старина Спенсер?

— Ты подохнешь.

— Ой! — воскликнула Николь, всплеснув руками.

Зайка жалко сгорбился и повернулся поставить чашки на скамейку. Он посмотрел за спину, как Квазимодо, и беззащитно пожал плечами, глядя на Николь. Она ответила ему ласковым взглядом. Зайка почуял, что в Блэре кипят чувства: серьезный конфликт, вспышки ярости — языки пренебрежения и раскаяния, висевшие над злобным безумием. Зайка повернулся боком, по-прежнему сгорбленный, словно раб, ожидающий удара плетью, и поднял на брата пустые глаза. Затем вздохнул:

— Я так понимаю, пообниматься тебе не удалось.

— Зайка! — пискнула Ники.

Глаза Блэра сверкнули влево. Он заметил, что она подавила смешок. Все было кончено.

— Почему бы тебе не трахнуть его?

Его глаза не пронзали и не жгли ее. Это было странно и подозрительно. Они сияли, не видя. Особенно жуткими казались яркие белки глаз.

— Ой-ой-ой, милый Зайка то, ой-ой-ой, милый Зайка сё, — прохныкал Блэр. — А как, блядь, насчет меня?

Ники сильнее сжала руки на груди.

— Я тебя слышу, не ори.

— Ах-ах-ах, любовь — страдание, скорбью полное, — бросил через плечо Зайка.

Николь смотрела, как Блэр думает, упорствует, морщится, одолеваемый желаниями. В нем бушевала генетическая память старой Англии, злоба и зависть. Затем, словно по щелчку хлыста, он схватил бутылку бренди и запустил ею через кухню. Зайка наблюдал за происходящим из-за плиты.

Тишину потряс вопль Николь. Она вскочила на ноги, схватила свое пальто и полетела вниз к двери, матерясь на каждой ступеньке. Брань не затихала всю дорогу, пока она шла по Скотбартон-роуд.

Затем наступила тишина, пронзительная, словно после обстрела. Машина проехала по лужам на улице, вдалеке пискнул автомобильный сигнал. И через минуту мир затопили горестные вопли Блэра. Подлив масла в огонь, позвонила смотрительница. Зайка бочком приблизился к брату, сидящему на диване. Тот медленно повернул к нему сначала глаза, а потом голову.

— Ну, — сказал он, — здесь твоя взяла.

Блэр чихнул, из ноздри показался пузырь. Он указал вверх на окно и, втягивая пузырь обратно, попытался вдохнуть вместе с ним высоковольтную оболочку Лондона, сумасшедшую оболочку с вонью беззаботных товариществ и черными следами тормозов.

Но почувствовал он только жалкую электрическую вонь подгоревшего молока.

Зайка, шаркая, подошел к телевизору и включил его. На экране появилась пара коренастых молодых англичан, бритых наголо и рыдающих в камеру. По мере того как разворачивалась история молодого человека, покрытого татуировками и ровным загаром, оказалось, что забастовка работников камер хранения не позволила им улететь накануне в Малагу. Тучные дети в «Миллуолл кит» слонялись за их спиной, женщины цвета спелого редиса болтались на заднем фоне.

— Видишь? — спросил Зайка. — Всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе.

Блэр шмыгнул носом.

— Ну ладно, — сказал Зайка, выключая ящик и поворачиваясь к дивану. — Улыбнись, друг. Завтра пятница: картофельная запеканка с мясом.

Мелодично насвистывая, в серое утреннее небо поднялась стая птиц, вспыхивая медным светом на солнце. Зайка положил руку на тяжело вздымающуюся спину Блэра и очень нежно погладил его.

— Кто глупышка? — спросил он с мягчайшим северным прононсом.

Это было самое первое предложение, которое он выучился говорить. Оно подняло воспоминания о детском тальке и вонючей резине. Зайка покачивался вперед-назад, рука начала вычерчивать первую сотню нежных кругов.

— Кто глупышка?

7

Людмила прижала платье к груди и махнула Киске рукой:

— Иди к двери, быстро. Начни петь, если кто пойдет.

— А типа чо петь? — Киска стояла, дрожа от волнения и раскачиваясь на пятках.

— Да что угодно, лишь бы громко. — Людмила бросилась к окну и распахнула его.

Миша рванул вперед, уши у него были очень красные.

— Про поезд или про волка?

— Про поезд, иди уже! Быстро!

Девчушка отвернулась. Миша тут же взял Людмилу за плечи у окна и три раза поцеловал. Она перегнулась через подоконник и уткнулась лицом в грубую военную форму.

— Ха, — она похлопала рукой по его животу, — ты скоро будешь как два солдата.

Миша провел щекой по ее волосам, потом уткнулся в них носом.

— Конечно, ведь на встречу со мною никто не приходит, и что мне остается? Только сидеть у пустого корыта и недоумевать.

— Алекс умер, старухи нашли мою сумку. Они просто в бешенстве. Отправляют меня в Кужниск, на оборонный завод.

Миша взял ее лицо в свои руки и убрал прядь волос от ее глаз.

— Тебя что, ударили по лицу? Кажется, это синяк.

— Я упала, ничего страшного.

— Мне жаль старика. Помоги ему святые. Ты все еще можешь уйти? Патруль утром уходит за гору — если мы не уйдем сейчас…