Чтение онлайн

Вдруг за спиной Шэна произошёл мощный выброс маны, вслед за ним раздался рёв пламени и людские вопли, Шэн повернулся, и чуть не ослеп на миг. Его глаза не успели привыкнуть к яркости этого мира, после тьмы, и тем более они были не готовы увидеть ревущий поток пламени, что каскадами горячего огня наплывал на замковую решётку, проходя сквозь неё и сжигая людей, что прятались за её окованной стеной.

***

Как же это всё любопытно. Ещё один одарённый и в отличие от меня он настоящий маг. Причём, судя по доспехам, он из благородной семьи. Не тот ли это часом ублюдок, что напорол меня на копьё, как бабочку на булавку? А впрочем, какая разница? Нужно уходить, и как можно скорее.

Лошадь с трупом в седле я от трупа быстро освободил, выдернув одеревеневшие ноги из стремени. Несчастному пробили лоб арбалетным болтом, но это оказалось для раненого мага большой удачей. С трудом забравшись на лошадь я медленным аллюром направил её к зарослям чёртово можжевельника, что рос вокруг замка настоящим непроходимым садом.

Это же сколько садовников нужно ежедневно заставлять ухаживать за такими зарослями?

Судя по неухоженности и дремучести… нисколько. Кусты посадили и благополучно на них махнули рукой. Растут и пусть растут. Плохо для моей лошади, кобыла сильно изранила ноги, но вела себя тихо, только недовольно фыркала.

Чуть отъехав от поля боя, обнаружил новую проблему – дышать становилось всё труднее, мешала сильная острая боль и неприятное ощущение чужого предмета в теле. Пришлось остановиться. Собраться с духом, и рвануть древко на себя, вновь ломая рёбра и открывая кровоточащую рану.

Дальше ехал полулёжа, силясь не потерять сознание и удержать в теле последние капли крови. Со вторым неплохо получилось, рану закрыл, рёбра худо-бедно срастил. Но с сознанием вышло хреново, заснул почти сразу после лечения.

Кобыла видимо оказалась обученной. Седока своего неудачного не стряхнула, несла плавно, как до этого плавно таскала за собой труп бывшего хозяина. Я же этому только обрадовался, но лишь на миг. Потом оказалось, что крови потерял слишком много и стоило приподнять на миг голову, как весь мир весело заплясал и я вновь отрубился.

В очередное своё тяжкое возвращение к реальности, обнаружил висящую на кобыле сумку и пару кожухов с жидким содержимым. В первом попавшемся под руку кожухе оказалась тёплая и слегка отдающая потной лошадью, вода. Я втянул её в себя огромное количество, едва оторвавшись от кожуха губами. Пил через силу, предполагая, что раз в теле не хватает крови, то даже вода послужит неплохой жидкостью для замены.

Во втором кожухе оказалось вино, тоже тёплое, к тому же дешёвое и кислое, но… его я тоже выпил, конечно гораздо меньше, чем воды, но с пяток больших глотков сделал. Тоже красное, как и кровь, авось и оно поможет. Выпил бы и больше, да боялся, что вырвет.

Когда наступили сумерки, и я уже было расслабился… несчастная кобыла сломала ногу, и вот я иду уже сам, на своих двоих. Иду через силу, шатаюсь, но иду. Боюсь, что может случиться погоня. Хотя я вряд ли кому-то нужен.

Всё же возможности свои я сильно переоценил. Уснул сам не заметив как. Просыпался в полубреду уже в темноте, тогда меня обильно вырвало, и я тут же отключился вновь. Открывал глаза, натыкался на темноту лесной чащи и тут же погружался в темноту своего разгорячённого разума. Жар у меня был нешуточный. Казалось, словно я горю, внутри всё страшно чесалось. Снаряды я из своего тела так и не достал, боялся, что сдохну от новой кровопотери. А они видимо начали гнить внутри меня, это объясняет ненормально одутловатость тела, сильную боль и чесотку под кожей, а ещё целый водопад липкого пота, на который тут же слетелась орда насекомых… они ползали по мне каскадом мурашей, я всё пытался стряхнуть их, но удавалось ненадолго, они быстро возвращались. И я смерился, решив, что настал мой конец, и нужно быть таким же честным с судьбой, как и мой наставник – магистр Рен. Я принял неизбежность своей кончины и теперь напрочь игнорировал конвульсии своего подыхающего тела.

Однако, умереть мне так и не дали.

Небо ещё не расцвело, солнце не поднялось и на палец от горизонта. По чаще плыла серая хмарь вперемешку с влажным туманом. Насекомые с меня разбежались, было зябко, я сильно дрожу. Сил на то, чтобы встать, не осталось. За длинную ночь я был весь искусан, сильно опух. Один глаз напрочь закрылся. Кожа на теле теперь серая под стать волосам, и мягкая слизкая как губка.

И тут надо мной склонилась фигура. Быстро присела на корточках рядом с моей головой, и между двух острых коленок, обтянутых кожаными штанами, я увидел глаза. Большие, слегка голубые, очень яркие радужки глаз. И две острые точки зрачков. Очень странный, ненормальный взгляд, который почему-то сильно беспокоит. Эти глаза смотрели точно в мой единственный зрячий, ещё пока не заплывший глаз, и я различаю в них что-то… нехорошее, тревожное, но возбуждённое. Лицо не разглядеть. Волос и фигуру человека не разглядеть. Мужчина это или женщина – не понять. А вот глаза не сулят ничего хорошего, и из-под этих глаз раздаётся нервный смешок, и голос инородный, лязгающий:

— Ты теперь мой.

Шэн, который Тодд, совсем не хотел становиться чьим-либо. Тем-более не хотел он принадлежать этой странной девушке. Он смог разглядеть её чуть лучше, когда она обошла его по кругу, и пелена тумана слегка рассеялась.

Она была высокой, худощавой, но двигалась резво, быстро. Очень короткие волосы, не доходящие и до плеч. По женским меркам это очень и очень странно, Шэн вообще впервые видел женщину с такими короткими волосами, у той же Хаши волосы были тоже не очень длинные, но они хотя бы спускались до плеч, и Хаши была не из этих мест, её привезли в эти земли рабыней очень и очень давно, ещё ребёнком и продали в бордель, а там такая необычная девочка, с такими необычно короткими волосами пользовалась популярностью.

Но здесь-то был лес, не бордель от слова совсем. И судя по густой, но короткой шевелюре, девушку никто не стриг, она просто отрезала себе волосы чем-то острым, когда те отрастали слишком длинные, это можно было понять и по неровным прядям на её затылке.

Шэн внимательно рассматривал её, он наивно предполагал, что это последний человек, которого он видит в своей жизни. И пусть в душе его трусливо теплилась надежда на спасение, разумом же он ещё ночью подготовился к смерти, жаль, что та почему-то не спешила забрать его несчастную душу.

А пока он рассматривал её ноги, обтянутые кожаными штанами так плотно, что проглядывались кости и крепкие мышцы бёдер, и не менее крепкой задницы. На девушке была рубаха из какой-то очень плотной и явно грубой ткани, а поверх неё тоже тканевая, но с внутренней стороны обшитая мехом, жилетка, с большим кожаным поясом на талии.

Сначала Шэн и вовсе решил, что перед ним парень, просто с ломающимся, подростковым голосом. Но нет, она была для парня слишком красивой. Ровные черты лица, аккуратный нос, слегка припухлые щёчки и очень худая, элегантная шея, с хрупкой ключицей, что хорошо просматривалась из раскрытого ворота рубахи.

Она нависла над ним, после того как какое-то время кружила вокруг коршуном, внимательно рассматривая его, пока он одним глазом рассматривал её. И вот она сидит в его ногах, смотрит ему в лицо и выносит вердикт:

— Ты умрёшь… раны в тебе слишком глубоки, — при этом глаза её блеснули, а Шэн так и не понял почему, неужели она собиралась лить по нему слёзы? А ведь они даже не знакомы. И тут она неожиданно закончила фразу, и для Шэна всё стало ещё более непонятным:

— А раз ты всё равно сдохнешь, то я могу с тобой и поиграть… папенька запрещал мне убивать охотников, но ты же не охотник… ты даже не лесоруб, ты… а кто ты, кстати?

Шэн попробовал прохрипеть своё имя, но получилось очень сипло и невнятно. Ему и без того было тяжко дышать, а после бесплодной попытки поговорить, он сильно закашлялся и решил больше рта не раскрывать, слишком большой это для него сейчас риск.

«Пусть она делает со мной, что хочет! Я всё равно, уже не жилец…» — решил для себя Шэн. Он даже не пытался лечить себя, сил в нём не оставалось. Ни физических, ни магических. Всё ушло на поддержание тела, пока он тащился по лесу, постоянно усиливая свои ноги, чтобы просто не свалиться бесчувственным кулём, ведь колени всё норовили подломиться.