Чтение онлайн

Скулёж становился громче. Я уже пытался мысленно перебирать всех возможных живых существ, могущих издавать подобное. Как вдруг существо спутало мне все карты, выдав:

— Мама! Пожа-а-алуйста…

— Ой, — сказала Танька. — Это Аляльев!

— Уверена?

— Ну конечно, уверена! Он, когда на первом курсе к нему прямо на занятия мама заявилась с его любимым плюшевым медвежонком, вот точно так же плакал!

— Грех осуждать, сам бы возрыдал…

— Ой, там весь поток рыдал… Неделю.

Танька ускорила шаг. Теперь мне приходилось за ней поспевать. Но, благо, идти пришлось недолго. Буквально через десяток шагов мы оказались на смутно знакомом пятачке пространства. И даже дерево я признал, несмотря на темноту. Только вот в нижней части это дерево несколько деформировалось…

Тут нижняя деформированная часть зашевелилась и вскрикнула:

— Кто здесь?!

— Это я… Мы, то есть. Я — Таня Соровская, а это — Александр Николаевич. Стёпа, а зачем ты с деревом обнимаешься? Тебя там все ищут…

— Не подходи! — заорал Стёпа, как живой. — Не приближайся! Ни шагу!

Танька замерла, вообще ничего не понимая уже ни в конкретной ситуации, ни в жизни.

— Стёпа, ты чего?..

— Ничего! Хочу — и обнимаю! Это моё любимое дерево. Не лезь!

— Не лезу… Но ты же плакал.

— И ничего я не плакал. Мужчины не плачут, знаешь ли!

— Да плачут, чего нет-то, — вмешался я. — Но исключительно в таких случаях, когда огонь и сера с небес падают. Давай так. Я подойду, а Татьяна в сторонке постоит.

— За деревом! За… За другим деревом!

— Ну, за деревом. Татьяна, отойди за дерево. Вон туда.

— Саш, да что происходит?

— Ничего, Танюш, всё хорошо. Просто постой в сторонке.

Совершенно обалдевшая Танька удалилась, забрав огонёк. Но как только она скрылась из виду, Аляльев зажёг свой. Покачав головой, я подошёл ближе.

— Н-да, друг мой. Эк тебя жизнь-то… Не знаю как и сказать, чтобы по-благородному.

— Александр Николаевич, — всхлипнул Стёпа Аляльев. — Я попал в такую ситуацию…

— Знаю я, в какую ты ситуацию попал. Самого звали. И давно так кукуешь?

— Вторую ночь…

— Грандиозно. Просто грандиозно.

— Спасите меня, Александр Николаевич!

И Стёпа уже не сдерживаясь зарыдал.

Для начала я пошёл простым путём. Захватил Степана сзади и потянул. Степан тут же заверещал от боли. Ну, чего и следовало ожидать. Было бы так просто его вытащить — уж за двое суток как-нибудь сам вылез.

— Как же тебя угораздило? — спросил я, не скрывая досады.

История обещала затянуться и ни коим образом не укладывалась в мои планы. Вот сейчас по законам жанра нарисуется Порфирий Петрович, посветит мне в лицо фонариком и скажет: «Так-так-так, Александр Николаевич. А господина Серебрякова вы тоже тут неподалёку прячете? Может быть, здесь рядом аналогичное дерево, только мужеского полу?»

Бред, конечно. Откуда у него электрический фонарик. Всё фантазия моя безудержная, хоть книжки пиши.

— Если я вам расскажу — вы не поверите!

— Поверю. Видел прекрасную деву, которая молила о помощи?

— Откуда вы…

— Запомни, дорогой мой друг Степан Аляльев, взрослую мудрость, которая тебе, вполне возможно, ещё однажды пригодится.

— Да понимаю я, что не ведут так себя настоящие девушки! Но что я мог поделать? Оно меня одурманило.

— Вообще нет. Одурманивать оно не может. Иллюзию создать — да. Примитивную, нелепую. А уж как на эту иллюзию реагировать — это личный выбор каждого. Тебе простительно, ты юн и неопытен, изрядно пострадал от гиперопеки матери, как следствие, используешь любую возможность доказать себе самому свою взрослость и состоятельность в качестве самостоятельного индивида. Ладно… Опиши свои ощущения.

— П-простите?

— Господь простит, я верю в его доброту. Как оно тебя конкретно держит? Жёстко? Мягко? Сохранилась ли чувствительность в конечности?

— Держит… Держит оно меня скорее мягко, но твёрдо. Сейчас оно спит. Поело. Раз в несколько часов просыпается и кормится.

— Чем кормится?

— Ну как же вы не поймёте, Александр Николаевич! Оно снова иллюзии насылает и вынуждает меня реагировать определённым образом. А потом… Снова засыпает.

— Фу, Господи, гадость-то какая.

— Оно меня замучает до смерти! Я уже от голода едва жив. И ноги затекли, не могу больше стоять.

— Момент! — Я скинул с плеча узелок, развязал его и достал пирожок.

— Это что?

— С мясом. Ешь, подкрепляйся.

— Спасибо… — Стёпа схватил пирожок, разом откусил половину. А когда проглотил, толком не прожевав, у него в голове сверкнуло озарение. — А что это вы ночью тут делаете, с пирогами?

— С деревом в сговоре работаю. Жертв подкармливаю, чтоб дёргались подольше. А оно мне взамен каждый август — вкуснейшие яблоки.

— Вы серьёзно это говорите?

— Нет, шучу.

— Теперь вот совсем непонятно сделалось…

— Ох, Стёпа… Не думай. Вот не в твоём положении сейчас такими вещами заниматься. Раньше надо было. А теперь давай я подумаю. Хотя, с другой стороны, о чём тут думать? Топор надо нести.

— Топор?

— Ну.

— Не надо топор!

— Да не бойся, это для дерева.

— Я понимаю, что для дерева, но этого и боюсь!

— Естественная эмоциональная привязанность к первой партнёрше, усиленная Стокгольмским синдромом?

— А если вы его ударите, а оно — того? Сократится? И откусит вовсе.

— Не стал бы исключать такой вариант… Ладно, Степан, беру слова обратно. Думай. Неплохо получается. У меня, видишь ли, идеи-то гениальные, все, как одна, но им требуется некий противовес, чтобы находить возможные малозначительные недостатки. Ты и будешь таким противовесом, договорились? Ещё пирожок?

— Да, прошу вас.

— Питайся, питайся. Вот ещё лепёшка сырная. Кухарка у Фёдора Игнатьевича так их печёт — ух! Не то что пальцы оближешь — сгрызёшь по самые локти и не заметишь.