Чтение онлайн

Они познакомились в Гэлвее, в их родном городе, только вот если он желал там всю жизнь и провести, то Линде больше всего хотелось оттуда сбежать; навсегда. Им было по двадцать с чем-то, когда они встретились на каком-то городском празднике; в толпе людей он сразу заметил, как на солнце блестели ее черные кудри. Линда. Линда Кларк. Ее фамилия была слишком сухой для такого сладкого имени, и Эйдин решил, что его фамилия подойдет в самый раз. Она не сразу приняла его ухаживания, долго смеялась ему в глаза, кокетничала, но не так, как остальные девушки, а как-то тихо, по-особому; она вскидывала глаза и смотрела на молодых людей долго, внимательно, а когда те смотрели на нее в ответ и расплывались в довольной улыбке, она отворачивалась и целый день не глядела ни на кого. Все сходили по ней с ума, и он не стал исключением. Его внимание льстило ей, но она старалась не показывать виду; он ревновал каждый день, и каждый вечер клялся себе, что уедет подальше от Линды, подальше от этой муки, но стоило ему увидеть эти карие глаза и услышать, как она зовет его, все старые обиды растворялись, и он улыбался и стремился к ней. Потом он вдруг поступил в университет Дублина и уехал; тогда-то они и поменялись ролями. В столице по-новому оценили его улыбку и смеющийся, немного ироничный взгляд, и Эйдин с удивлением заметил, что приковывает к себе внимание многих девушек. Сначала ему это льстило, как могло льстить только двадцатилетнему идиоту, но в каждом черном локоне он видел Линду, в каждом смехе он слышал ее голос, и это становилось невыносимым. Она приехала внезапно, не улыбающаяся, хмурая. Линда старательно его не замечала, Линда крутилась под веселый джаз, Линда отчаянно ревновала, а Эйдин, как бы ему не было стыдно, был счастлив. Впервые он понял, каково это было – быть чьей-то причиной переживаний. Это было эгоистично, это было ужасно, это не могло не окрылять. В один из вечеров они признались друг другу в любви, немного пьяные от шампанского и взаимных чувств. Поженились они не сразу, старый мистер Кларк не мог не переживать за будущее своей дочери – Линда была для него единственным счастьем после того, как его жена сбежала с собственным конюхом. Но после долгих уговоров и угрозы Линды уехать в монастырь, отец все же сдался и дал согласие на брак. В сущности, он не имел ничего против Эйдина, он ему даже симпатизировал, из всех поклонников дочери он был для него самым умным и осознанным. Бедный мистер Кларк недолго прожил без своего света в окне, и через год рождения Джейн, пришлось Линде расстаться со своим отцом. Эйдин тогда служил на Западном фронте и чуть ли не дезертировал, когда услышал в трубке знакомые рыдания. Он примчался к ней в Гэлвей, вытребовав выходной. А потом Линда заявила, что они переезжают. Куда именно он знать не мог, война все еще не заканчивалась, и он не имел права бросить свой полк и долг, но Линда написала ему через три месяца. Написала, что теперь они будут жить в Дублине, поближе к Лондону, Эйдин не любил Дублин, не любил и Лондон, он всегда задыхался в городских стенах и путался в брусчатых дорожках, но делать было нечего. Линда все еще скорбела и жить в том городе, где ей все напоминало об отце, было невозможно.

Эйдин выглянул в окно, там было уже темно, и кривые деревья покачивались в такт начинающемуся дождю. Он очень хотел услышать шум подъезжающей машины, но дорожка была пуста и тиха. Джейн вполне могла устроить истерику и сказать Бассету, что она никуда не поедет. Вообще-то долгое время он считал, что они с Линдой вполне неплохо воспитали свою дочь, особенно для их круга, но с каждым днем он задумывался, не застилала ли ему любовь глаза. Джейн родилась прелестной малышкой, как раз тогда, когда он устроился на работу в один из университетов Северной Ирландии. Линда уже тогда начала поговаривать о переезде в Лондон, но он старался переводить разговор на другую тему. Он не любил Англию, не любил так, как мог не любить только истинный ирландец, но жена была другой. Она тоже воспитывалась на старых историях и легендах, она тоже слушала историю о «восьмиста лет угнетения», но все это будто бы отталкивалось от нее.

Джейн занимались. Линда целых два года не отходила от нее, даже начала говорить о том, что ей хотелось бы еще и сына, но потом Эйдина вдруг стали принимать в высоком свете, и дети отошли на другой план. В свет он попал случайно. Однажды одну из его лекций услышал профессор Разерфорд и рассказал о нем одному из министров, заседавших тогда долго и крепко в Собрании. Об Эйдине написали сначала одну статью, потом другую, и они с Линдой внезапно стали уважаемыми людьми. Гилберт высший свет не любил, он там чувствовал себя неуютно. Об искусстве там говорили поверхностно, используя картины и скульптуры как прикрытие своих романов или своего скудоумия, и ему там было откровенно скучно, а вот Линда не скучала.

Рождение ребенка и материнство ее все-таки утомили, Эйдин не мог этого не замечать, и вовсе не возражал, когда она попросила найти хорошую няню для Джейн. Он бы сам был рад заниматься дочерью, но деньги были нужны каждый день, а наследство от отца и матери тронуть он не мог. Так Линда стала познавать светскую жизнь, а он зарываться в научные статьи и книги. Они существовали в разных мирах, но не любили от этого меньше. Они все еще были и честными друзьями, и страстными любовниками, но какая-то часть в Линде стала ему незнакома, и с каждым годом эта часть увеличивалась все больше и больше. Он неизменно любил и был влюблен в нее, она восхищалась и обнимала его, у них была малютка Джейн, но Линду тянуло в Лондон, а ему хотелось увидеть знакомые шпили Гэлвея. Тогда-то он и прознал про Портсмут – небольшой городок, в часе езды от Лондона; утопавший в зелени, с зелеными просторами и красными закатами, он напоминал ему о том, что он так недавно потерял. Этот город вернул ему потерянную жажду жизни. Его работа стала его работой.

Эйдин вдруг разуверился во всем, что он делал. Искусство стало для него фальшивкой, и в его голосе стали проскакивать циничные ноты. К чему были все эти разговоры о том, что может автор, если до него все уже сделала природа – так вещал он с очередных трибун, и ему все рукоплескали, а он не понимал, почему его восторженно слушают, ведь он сам подписывал смертный приговор тому, чему посвятил всю жизнь. Одним словом, он стал просто зарабатывать деньги. Он бы ушел из университетов еще давно, но Линда была слишком занята, чтобы выслушать его глупые стенания, а деньги все еще были нужны. Восторженный парень с идеалами погиб, и на смену ему пришел какой-то странный и саркастичный тип, на которого сам Эйдин смотрел с усмешкой. От полного падения в пустоту его удерживала только семья, Портсмут и старый Филип Смитон.

С Филипом их свел простой случай, они встретились на рынке, когда Эйдин срисовывал красивые ирисы, а садовник подмигнул ему и сказал, что в его теплицах найдутся экспонаты и получше. С тех пор они стали неразлучными друзьями. Гилберт пробовал возить туда и Джейн, но той не понравилось копаться в земле, она случайно разорвала шелковое платье, и он оставил все попытки.

Эйдин очень любил свою дочь, но не мог замечать, что с каждым годом, который она проводила в высшем обществе, все естественное, что в ней было, уходило, и на это место вставало что-то непонятное, странное, ломающееся, от чего она напоминала красивую, заведенную куклу на шарнирах. Все были такими, подумал он и выпустил дым. «Не все», – внезапная мысль пробежала и остановилась. Если бы он не был настолько уставшим, то наверняка смог бы ее прогнать, но сейчас все в нем остановилось, и он обреченно следил за тем, как воспоминания перемешиваются с настоящим.

Мадаленна Стоунбрук. Об этой девушке он вспоминал не так часто, но вспоминал. Знакомство их получилось странным, даже для него самого. Мисс Стоунбрук нельзя было назвать радушной, с трудом приветливой, но вежливость и холодность были основными составляющими ее характера. Эйдин редко думал о посторонних, о тех, кто приходил в его жизнь всего на полтора часа каждый день, он не допускал в свою личную жизнь лишних, но для Мадаленны сознание сделало исключение. Он запомнил как ее зовут, и это всплывало в самые неподходящие моменты. Что-то диссонансное и вместе с этим гармоничное было в том, как сочеталось певучее итальянское имя с мрачным лицом. Она не была красавицей в общем смысле этого слова, и не было никакой надежды, что она таковой станет, но, возможно, с удивлением подумал Эйдин, ей это и не требовалось. Большие глаза, рыжие волосы, длиннее, чем того требовала мода и удивительный свет, который вдруг разбивался целыми столпами, когда она думала, что ее никто не видит. Она напоминала одну из героинь Россетти – немного меланхоличную, задумчивую и удивительно тонкую. В высшем свете ее тотчас окрестили бы «запоминающейся» и постарались бы подмять под свои стандарты, хотя, он усмехнулся и наполнил стакан, вряд ли бы им это удалось. Будь Мадаленна хоть на долю более приветливой, более смеющейся, не вступи она с ним в спор, он бы улыбнулся ей и забыл. Но та горячность и внезапно проступивший интерес переменили внезапно его сарказм и пробудили невольное уважение с первой встречи. Обстоятельства сталкивали их, иначе они вряд ли ее раз встретились; он не искал новых знакомств, да и она, судя по всему, не любила общаться, но он был благодарен этим обстоятельствам и Филипу.

Мадаленна оказалась интересным собеседником, в ней было нечто, что заставляло его верить в старые идеалы и в то, что называли крепкой дружбой. Эйдин был намного старше ее, и, наверное, ему должно было быть стыдно, но он вовсе не чувствовал той временной пропасти, так разделявшей его со всеми. Может быть дело в том, что обстоятельства закалили эту девушку – и малого рассказа о ее жизни Эйдину хватило для того, чтобы чуть ли не броситься на защиту, а может быть во всем виноваты были общие интересы. Но каждый раз, когда он видел знакомую фигуру в теплицах, ему хотелось завести любой разговор, даже самый пустой. Но с Мадаленной пустых разговоров не выходило. Все сводилось к смыслу в жизни и ценности искусства, только вот он уже понял, что искусство – это блеф, а Мадаленна все еще трепыхалась, стараясь отстоять труд художников. И, надо сказать, у нее это отлично получалось.

Разумеется, их встреча в университете оказалась для него сюрпризом, и он не сразу смог понять – приятным или нет. Нужно было подозревать, что все не могло быть так гладко и хорошо, подобные знакомства должны были найти свои подводные камни, но он по своей наивности даже не подумал, что они могут столкнуться в университете. Свет, поначалу лившийся, исчез и на его место встал холодный взгляд, пробиравший так, как не должен был. Мадаленна не волновалась, она была спокойна и прохладна, и от этого ему хотелось поддеть ее, задеть, раздразнить; сделать все, только чтобы эта маска наконец спала. Но она была воплощенным холодом. Одно было ясно и точно: свой внутренний мир она закрыла от него сразу на семь замков и ключи выбросила. Только-только они нашли общий язык, и вот он уже стоит за кафедрой, она сидит за партой, и разговор о субординации между студентом и преподавателем вовремя вспоминается.

Эйдин мотнул головой, отгоняя ненужные воспоминания и сел за стол. Завтра были занятия, а он так и не проверил эссе. Воспоминания славных дел кружились над ним, но он грозно мотнул рукой и вытащил кипу бумаг с неровным почерком – за лето студенты совсем разучивались писать. Как он и ожидал, многие взяли тему про Мону Лизу, и все писали о том, что старое искусство отжило свое и надо ломать все, чтобы построить новое.

Гилберт улыбался, в его новых студентах все еще жило желание что-то строить, и в этом было что-то романтичное, старинное, вековое. Они хотели творить, а он был им послан в качестве мастера и учителя. Только бы ему не затушить этот огонь. Кто-то писал о новой выставке на Мэрилебон-стрит, кто-то восторгался инсталляциями новых художников, а кто-то и вовсе говорил, что искусство умрет, и на смену ему придет телевидение.

Эссе Мадаленны было в самом конце. Увесистое, в пять страниц, хотя все остальные ограничились тремя. Эйдин знал, о чем будет писать его знакомая, и с улыбкой открыл титульный лист, приготовясь прочитать огромное послание о том, как важно сохранить старое. Улыбка сползла, как только он прочитал заголовок. Гилберт проморгался, выключил и заново включил лампу, но слова оставались прежними. Тогда он решил, что во всем виноват херес, но стакан был пуст только на четверть – он совсем разучился пить. Нет, это была не иллюзия и не галлюцинация. Самый консервативный человек, которого он когда-либо встречал в своей жизни, уверенным почерком вывел то же самое, что и предыдущие двадцать один студент.