Чтение онлайн

Но как будто через полотнище палатки проникает неясный свет... Да, короткая ночь промчалась так, что я даже не заметил. Светает. Скорее, скорее, пуховую куртку, штурмовку, рукавицы, и в ледяном свете зари я ищу наверху, в бинокль, три красных силуэта. Нет никого. Маршаль и Гийо тоже вылезли из палаток. Солнце поднимается из-за окаймленного холодным золотом гребня японцев; далее - глубины ледника Барун, еще покрытые синими тенями. На вершине Шамланг, затем на пике 4 появляются маленькие блестящие шапки. По-прежнему никого! Я же им говорил вчера: не задерживаться. Снова где-то в глубине зарождается тревога. А! Вот они! Как медленно они идут! Туда-сюда, честное слово, они прогуливаются! Спускайтесь же! Господи, не теряйте времени! Нет, они не прохлаждаются. Приглядевшись, я понимаю, что они работают фото- и кинокамерами. Ребята, которые только что затратили такие колоссальные усилия, озабочены тем, чтобы принести максимум информации об этом восхождении!

Медленно проходит утро. Наступает полдень. Все вершины вокруг нас купаются в ослепительном сиянии. Еще час, два... И вот три силуэта вырисовываются на гребне первого Близнеца. Пойдем, Жак, им навстречу.

Я хотел бы бежать, подняться возможно выше, чтобы их встретить, преодолеть бегом маленький подъем, ведущий к подножию первого Близнеца. Но склон довольно крутой, мы на 6000 м. Дыхания не хватает, сердце бунтует, я останавливаюсь. Осунувшиеся лица со следами кислородной маски. Улыбка до ушей.

–  Бернар, как твои руки?

–  Нормально, никакой драмы.

–  А ты, Яник?

– Руки в порядке, а вот с ногами хуже. Думаю, ничего серьезного, однако при ходьбе скажется!

Жан-Поль Пари хромает изрядно. Видно, ноги пострадали сильно.

–  Сейчас посмотрим, - говорит док.
– А как лицо, не болит?

Несмотря на торжественность момента, на охватившее нас волнение, мы не можем удержаться от смеха. «Ну, Панама, твое лицо - рекордсмен!» Треснувшая кожа, распухший нос, раздутые губы. Лицо удвоилось в объеме.

Они уселись на редкие выступающие из снега камни, чтобы снять кошки. Я смотрел на них, борясь изо всех сил с выступающими слезами. Черт возьми, не станешь же ты плакать! Да нет, кажется, я все же всплакнул.

Все вместе мы спустились к общей палатке. Они тяжело рухнули на сиденья. «Боже! Как хорошо сидеть», - сказал Сеньёр. Мы пили, ели. Яник не утратил своего феноменального аппетита. И мы говорили, говорили без конца, говорили бессвязно, переживая последние моменты счастливого дня 2.3 мая, когда так кстати вернулась хорошая погода.

–  Вы понимаете, как вам зверски повезло?! Прошло уже два месяца, как мы пришли в лагерь II, и вам достался наилучший день!

–  Да, и добавь: не было ветра.

–  Что ты подумал, Яник, когда добрался до вершины?

–  Был просто блеск. Роскошная погода, не холодно. Видны были все вершины, дышать было нетрудно, и мы сняли маски. Сделали много снимков; для кинокамеры я взял лишь одну кассету.

–  Гребень Франко видели?

–  Последний крутой склончик не виден, а так... ишачья тропа [13] ! Большой ледник, идущий к Чомолонзо, затем снежный склон со скальными вкраплениями. Гребень японцев неплох. Шикарный перепад отмахали они в последний день!

–  А ты, Бернар, твое первое впечатление? Бернар спокойным голосом:

–  Никакой особенной радости. Я думал о фото и о кино.

–  О нет!
– Перебивает Сеньёр.
– Это все же не так! Не безумная радость, конечно, потому что ты очень устал. И потом ставка была слишком высокой, мы не смогли ее правильно оценить.

–  А ваше мнение теперь?

–  Я нахожу, что все немного затянулось, - говорит Бернар, - Словом, когда вернусь домой, буду очень рад.

–  Хорошее восхождение, - продолжает Яник, - комбинированное сперва, затем скальное, приятный маршрут по гребням. Я невольно привскакиваю.

–  Для тебя это просто хорошее восхождение?

–  Великолепное восхождение!

–  Ты не отдаешь себе отчета, что это наверняка одно из крупнейших достижений в Гималаях!

–  Э-э... это должно быть самое лучшее, самоё трудное в мире восхождение.

–  Ну, в этом не может быть сомнений. Я в этом уверен, и я знаю, о чем говорю! Несокрушимый Яник!

Я обращаю внимание моих трех друзей на то, что у них на лице написано, какую гигантскую работу они провели.

–  Вершина все же вас пометила. Намного сильнее, чем за последние дни.

–  Пожалуй,-соглашается Сеньёр,-мы здорово устали.

–  Ай-ай-ай! Мсье Сеньёр (не могу отказать себе в удовольствии подразнить его). Мсье Сеньёр признает, что он устал. Впервые слышу такие слова за все время экспедиции!

Мы говорим о снаряжении, которое решили бросить, о палатках, о веревках, считаем и пересчитываем длину навешенных перил. Пять тысяч, шесть тысяч метров?

–  Когда спускаешься сверху, - говорит Мелле,-этим веревкам конца нет. Спускаешься, спускаешься, спускаешься, километры! После всех расчетов точно 5890 метров.

Счет ведется также обморожениям и травмам. Жан-Поль Пари, разувшись, меланхоличным взором любуется своими больными ногами.

–  Ты чувствуешь большой палец?

–  Чувствую, колет.

–  Значит, живой. Но лучше Нам не задерживаться. С такими ногами вы еще завтра идти сможете, а дальше, поверьте... Поэтому возможно быстрее в Базовый лагерь! Вы сможете вволю отдохнуть, а у нас будет время подумать и принять решение. Пора отсюда уходить.

Таким образом, завтра, 25 мая, мы покинем этот лагерь II, где мы пережили так много напряженных, драматических, тревожных, радостных часов, и направимся в Базовый лагерь. Первый этап возвращения. 

Погода по-прежнему хорошая. Всюду солнце: на окружающих вершинах, на Ребре, вокруг нас, в нас. Мы спускаемся в Базовый лагерь медленно, не торопясь, потому что ноги Жан-Поля Пари причиняют ему тяжелые страдания. Потому что нам нравится такое расслабление, тотальное, моральное и физическое (даже боль в боку, которая так сильно меня мучила наверху, на гребне Близнецов, как будто утихает). Потому что мы счастливы и не хотим (более или менее сознательно) укорачивать эти драгоценные часы. Не то же ли невысказанное желание побуждает меня идти последним?

У языка ледника, на песчаном пляже перед палатками, нас ожидают: Берардини, конечно, с кинокамерой в руках, Крейзер и команда телевидения, Клеман, Янссен, Матюрен. Для них это великий день, конец длительного и трудного ожидания, которое с такой же вероятностью могло бы окончиться впустую. На их лицах также написана радость. И начинается немедленно церемониал интервью: вопросы, ответы, магнитофон, камеры... О! Мы весьма корректны, почти чопорны. Вся Франция нас увидит и услышит. А нам так бы хотелось дать волю разрядке, кричать, вопить от радости. Наконец вопросы окончены, запись ответов тщательно уложена в коробку для далеких слушателей, сняты последние портреты бородатых победителей, и мы можем отдаться эйфории. Пробки летят в потолок, и еще, и еще пробки... «За твое здоровье, старик!.. За будущую!.. (уже планы)... Смотри, Робер, трава, зеленая трава!» Да, тут и там проглядывают травинки; птицы, много птиц летают вокруг лагеря; трава и птицы весны. Как будто природа, присоединяясь к нашей радости, дарит нам образы возрождения, нам, которые в течение долгих недель знали лишь снег, лед и голые камни. А затем мы пировали на банкете; в меню фигурировало свежее мясо, принесенное первыми носильщиками из Седоа; в приюте-кухне праздновали шерпы, и арака лилась рекой. Мы курили сигары, мы пили еще и говорили, говорили, говорили, так как алкоголь развязывает языки, а затем, так как он же со временем их и связывает, тонус понемногу снижался, глаза начали моргать. Мы разошлись и стали спать. Как сурки.