Макамы
Шрифт:
Нашел я дерево густое и расположился в тени для постоя: как хорошо — и конь отдохнет, и всадник его до заката соснет! Но вдруг я путника заметил, который, наверное, то же место приметил — и путь свой явно к нему наметил. Вторженье чужого было мне неприятно, и стал я просить Аллаха, чтобы путника он повернул обратно, но потом решил о беглянке его расспросить — вдруг укажет он путеводную нить…
Когда ж подошел он ко мне поближе, я пригляделся — и с радостью вижу: сам шейх ас-Серуджи предо мной — с дорожной котомкою за спиной! И так он со мной приветлив был, что я о пропаже своей забыл: стал расспрашивать, как идут у него дела и какая судьба сюда его привела. Старец и глазом не моргнул — тут же в ответ стихи затянул:
Если хочешь узнать о моей ты судьбе, Окажу уваженье, отвечу тебе: Я скитаться из города в город привык — И науку ночных путешествий постиг. Посох — верный мой друг, а сандалии — конь, Мой дорожный припас — что поймает ладонь. В том краю, куда ноги меня приведут, Мой приятель — удача, а хан — мой приют. Никакие печали не давят мне грудь: Я прошедшие дни не пытаюсь вернуть. Ты поверь: потому моя поступь легка, Что душа от тоски и забот далека. По ночам так спокойно и сладко я сплю, Потому что на сердце обид не коплю. Все равно, из какого источника пить И в какую ловушку добычу ловить, Но дорога одна отвратила мой взор: Я блага никогда не куплю за позор! Избегаю я тех, кого клонит порок Ради благ преступить униженья порог. Лучше жизни лишиться, в могиле лежать, Чем бесчестьем богатство себе добывать!Потом Абу Зейд поднял взор на меня и задал вопрос:
— Неспроста отрезал Касир свой нос? [186]
И тут я знакомцу рассказал, сколько из-за вчерашней беглянки перестрадал. А он мне в ответ:
— Что пропало, о том и печали нет! Не ищи того, что потоком времени смыло, не гляди на то, что в этом потоке уплыло, пусть это даже золото было. С тем навек простись, что из рук ушло, чтоб оно твое сердце всю жизнь не жгло, даже если ушедший — твой брат родной или душе твоей друг дорогой.
186
Неспроста отрезал Касир свой нос? — Намек на легенду о гибели пальмирской царицы Зеббы (Зенобии), обманутой Касиром, слугой ее врага Амра. Касир, отрезав себе пос и уши, явился к Зеббе, пожаловался на хозяина, будто бы изуродовавшего его без вины, и попросился к ней на службу. Войдя в доверие к Зеббе, он впустил в ее крепость вражеское войско, и все защитники крепости были перебиты. Абу Зейд намекает, что аль-Харис должен иметь вескую причину, чтобы очутиться в столь незавидном положении.
Потом он спросил меня:
— Не пора ли нашу беседу прервать и немного поспать? Тела наши валит с ног усталость, но ничто так не снимет телесную вялость, как полуденный сон в разгаре лета, — давно испытано средство это.
Я ответил:
— Если хочешь спать, я не буду тебе мешать.
Улегся он, ноги протянул и словно бы сразу крепко уснул. Я же стоянку решил охранять и на локоть оперся, чтобы случайно не задремать. Но едва язык мой бездействовать стал, как и меня крепкий сон сковал.
Поднялся я с земляной постели, когда уже звезды ярко блестели. Абу Зейда рядом я не нашел, да и мой оседланный с ним ушел… Как Якуб [187] о сыне, я горевал и, словно Набига [188] , в печали не спал. Я остаток ночи безмолвно сидел и с великой тоскою на звезды глядел. Все думал о том, как я вернусь, как я пешим домой доберусь. Когда улыбкой восток озарился, в пустынной степи верховой появился. Я несколько раз рукой ему махнул, давая знак, чтоб он ко мне свернул, но он пренебрег моим желаньем, усилив стократ мои страданья, — проехал важно в отдаленье, убив меня стрелою презренья. Но я поспешил за ним бегом: хотел, чтоб он взял меня вторым седоком. Его спесивость я стерпеть был готов, лишь бы вновь обрести желанный кров.
187
Якуб — библейский Иаков, имя которого не раз упоминается а Коране. Здесь намек на 12-ю суру, излагающую вариант истории Иосифа (Юсуфа), проданного братьями в рабство.
188
Набига — известный арабский поэт второй половины VI — начала VII в. Здесь намек на одно из самых знаменитых стихотворений этого поэта, начинающееся словами: «Предоставь меня, Умейма, удручающей меня заботе и тягостной для меня ночи, звезды которой движутся так медленно!»
Устал я, но всадника все же догнал — что же при этом увидал: он сидит на моей верблюдице ходкой: моя потеря — его находка! Я тотчас с горба его столкнул и руку к уздечке протянул. И сказал:
— Хозяин этой верблюдицы — я. Я ищу ее, это — пропажа моя! Молоко, что из вымени ее бежит, и потомство — все мне принадлежит! Жадным, как Ашаб [189] , не будь: только мне и себе затруднишь ты путь…
Но человек стал то нагло кричать, то унижаться, то наскакивать, то защищаться. Он то, как лев, на меня нападал, то, как собака, хвостом вилял.
189
Ашаб — неразумно жадный житель Медины, имя которого вошло в пословицу.
Но тут Абу Зейд появился нежданно, яростью, как леопард, обуянный, все круша, словно ветер ураганный.
Аллахом клянусь, я не ждал добра: случится то, что случилось вчера — с ним явится новая беда, а он уйдет, не оставив следа. Я напомнил ему, что он днем обещал и как он ночью обет сдержал. Поспешил я задать прямой вопрос, что теперь он с собой мне принес: исправление бед или новый вред?
Абу Зейд ответил:
— Избави Аллах! Честь храню я в таких делах: кого я ранил, не добиваю, после бури ночной днем самума [190] не посылаю. Нет, я пришел тебе сказать, что о пропаже мне удалось разузнать и что правой рукой твоею хочу я стать.
190
Самум — см. примеч. 125 к макаме 18.
И мигом ушло мое раздражение, поскольку исправилось положение. Абу Зейду я обо всем рассказал, на противника наглого указал. Абу Зейд на него, как лев на добычу, воззрился, словно острым копьем, взглядом в него вонзился и поклялся тем, кто утро на землю шлет, что бесстыжий с позором без добычи уйдет — и будет рад, что обратно дорогу найдет, а не то Абу Зейд своему копью даст крови упрямца напиться — заставит его детей и друзей слезами залиться. Бросил в испуге недавний седок к ногам верблюдицы поводок и прочь пустился, от нас убегая, на ходу от страха ветры пуская. Сказал Абу Зейд:
— Получай свое — поскорее взберись на нее. Можешь радоваться теперь: вернулась одна из двух потерь. Запомни мои слова: одно несчастье лучше, чем два…
Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:
— Я не знал: за коня Абу Зейда корить иль за верблюдицу благодарить? Сколько весит польза и сколько вред? Меж тем Абу Зейд приготовил ответ, как будто подслушал мои сомнения и угадал мое смущение. Он улыбнулся мне в утешение и такое сказал стихотворение:
Кротко терпишь ты меня, Так не терпит и родня! Огорчил тебя вчера — Нынче радовать пора. За добро вину прощай: Не хвали, не упрекай!Потом Абу Зейд добавил:
— Когда я гневный, ты только печальный; нам с тобой не сойтись — вот мой привет прощальный.
И пустил он коня моего вскачь. Что тут поделаешь? Плачь не плачь… Я на верблюдицу взобрался и до становища все же добрался после всех пережитых напастей — больших и маленьких несчастий.
Перевод В. Борисова
Васитская макама
(двадцать девятая)
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Судьба жестокая, которая часто наши желания гасит, как-то раз против воли занесла меня в город Васит [191] . Город был мне совсем незнаком, не знал я, кого там встречу, найду ли приют и дом. Был я как рыба, выброшенная на берег морской, или как в черном локоне волос седой, когда счастье мое лицемерное и доля неверная привели меня в хан [192] , где бывают приезжие из многих стран, люди разные — деловые и праздные. И двор и худжры [193] были в том хане чистые, а постояльцы — речистые. Это нравилось чужестранцам, и они подолгу здесь пребывали, даже тоску по родине забывали.
191
Васит — город в Ираке, располагался между Куфой и Басрой.
192
Хан — постоялый двор для купцов.
193
Худжра — небольшая комната на постоялом дворе или при мечети.