Макамы
Шрифт:
И сосед мой не устоял — в предвкушенье подачек низко пал, прикрывшись одеждами порока, чтоб его не кололи стрелы упрека. Он в уши правителю нашептал то, что от меня по секрету узнал. И вот поток мне стал угрожать, готовый меня, непокорного, сиять: слуги правителя приходили и речь о том со мной заводили, что жемчужину надо другому отдать, а цену можно любую взять. Горе великое меня затопило, точно море, что фараоново войско залило [122] . С потоком пробовал я бороться, но пред мощью такой кому устоять удается?.. Просил я милости у правителя, но тщетными были мольбы просителя: когда я перед ним представал и просьбу свою изложить желал, как на преступника, на меня он смотрел и от гнева даже зубами скрипел. Но ведь и мне с этой полной луной расстаться все равно что без сердца остаться!..
122
…точно море, что фараоново войско залило. — Намек на кораническую легенду (вариант библейской) о потоплении войска фараона.
В конце концов я был побежден — и страхом гибели побужден зеницу ока другому отдать и звоном монет себя утешать. А доносчик ни даника не получил, лишь презренье всеобщее заслужил. Я же Аллаху поклялся, что впредь не буду с доносчиками дела иметь. А стекло, посмотрите, как будто нарочно, обладает этим свойством порочным: недаром в пословицу вошло прозрачно-обманчивое стекло. Клятва, данная мною, навеки крепка: к стеклу не притронется моя рука!
Не упрекайте: я вам объяснил, Из-за чего вас шербета лишил. Я красноречием все возмещаю: Старым и новым прорехи латаю — Словом узорным, что взял я от предков, Речью своей, благозвучной и меткой. Умный поймет и не будет суровым: Слаще халвы остроумное слово!Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:
— Абу Зейда мы оправдали, в щеку его поцеловали и так ему сказали:
— Лучшего из людей сплетница тоже терзала: корейшитам тайны его разглашала [123] …
Потом мы Абу Зейда спросили:
— А что делал твой коварный сосед, причинив тебе столько горя и бед, тот, что стрелу доноса посмел в тебя запустить — и дружбы вашей обрезал нить?
— Этот подлый стал унижаться, к влиятельным лицам за помощью обращаться — чрез них у меня прощенья просить, умоляя его простить. Но я запретил себе мягким быть: мне с этим низким вновь дружбы не вить — незачем в день вчерашний плыть. И мольбы его всякий раз встречали твердый мой отказ, который сплетника не удручал: наглец улыбкой отказ встречал и по-прежнему просьбы свои расточал. Но нашел я средство от приставаний, для усмиренья его желаний — стихи, печали моей выраженье и сердечной горести отраженье. Пусть они шайтана его укротят, домогательства сплетника от меня отдалят! Когда до соседа мой стих докатился, навеки он с радостью распростился: он ударил себя рукой сожаления и больше не ждал от меня прощения, как неверный в могиле не ждет воскрешения.
123
Лучшего из людей сплетница тоже терзала… — Имеется в виду жена Абу Ляхаба, соплеменника Мухаммеда и злейшего врага его проповеди.
Мы пожелали услышать, как эти стихи звучат, чтобы вдохнуть их аромат. Абу Зейд сказал:
— Так и быть, прочту вам стихотворение — ведь сотканы люди из нетерпения…
И стал декламировать без тени смущения, без всякой робости или волнения:
Был сосед у меня, я с ним дружбу водил, О любви он своей постоянно твердил. Мнилось мне, что был другом он верным — Оказался гниющею скверной. И когда об измене его я узнал, Ненавистную дружбу я тут же порвал: Он нанес мне удар вероломно — Наш разрыв стал, как пропасть, огромным. Я считал, что опора он в жизни моей, А он предал меня, как бездушный злодей; Кто приятелем был мне желанным, Обернулся врагом окаянным. Я, отравленный ядом его, умирал, Позабыв обо мне, безмятежно он спал. Я считал его нежным насимом [124] — Злым самумом [125] он стал нестерпимым. Он остался здоровым, прямым, как стрела, А меня лихорадка от горя сожгла. Был не братом он, благости полным, А врагом, беспощадным и злобным. Я коварство его до конца испытал: Лучше б в жизни его никогда не встречал! Стал зарю я теперь ненавидеть: Мне противно все ясное видеть. Я теперь полюбил мрак суровый ночной — Не откроет он тайны врагу ни одной! Другу темень ночная подобна — На измену она не способна. Грех великий доносчик и сплетник творит, Даже если он правду тебе говорит.124
Насим — см. примеч. 30 к макаме 3.
125
Самум — очень сильный сухой, горячий ветер, поднимающий тучи песка.
Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:
— Когда хозяин выслушал и обличенье и восхваленье, от стихов и от саджа получив наслажденье, усадил он Абу Зейда на почетное место, где ему по чести сидеть уместно. Потом приказал расставить повсюду серебряную посуду, полную всякого рода сластей, для ублажения гостей. И сказал:
— Не равны обитатель рая и тот, кто в адском огне сгорает, не равны кто вины за собой не знает и тот, кто проступок совершает. Невинна серебряная посуда, ибо тайну хранить умеют эти сосуды. Ты их из застолья не изгоняй и к адитам Худа [126] не причисляй…
126
Худ. — Согласно коранической легенде (сура 11), пророк Худ был послан Аллахом для проповеди истинной веры среди членов языческого племени ад.
Тут слугам велел он поднять сосуды для обозрения, чтобы высказал гость свое одобрение. Абу Зейд сказал нам:
— Прочтем же суру «Победа»! Спасибо Аллаху, что позволил сластей отведать, залечил наши раны, отвел беду, сделал приятной нашу еду и полюбоваться дал серебром. Бывает, то, что считаешь злом, оборачивается добром…
Когда собрался Абу Зейд уходить, захотелось ему серебро как подарок с собой прихватить. Сказал он хозяину:
— Кто любезным слывет, тот, насытив гостей, и посуду им раздает…
Хозяин ответил:
— И посуду с собой забирай, речи кончай и с миром ступай.
Услышав ответ, Абу Зейд вскочил и хозяина радостно благодарил, как щедрую реку сад восхваляет, когда она дождем его поливает. Потом нас в палатку свою он призвал, вкусной едой угощал и сосуды дареные раздавал. Затем он сказал:
— Я не знаю после такого обеда, роптать мне на сплетника-соседа или его благодарить, помнить о зле или забыть. Хоть он и много вреда мне принес тем, что о тайне моей донес, но из черной тучи щедрый ливень пролился — донос в добычу мою превратился. Этим я удовлетворюсь, к львятам своим вернусь. И не буду утруждать ни себя, ни верблюда. Я покину вас, в сердце любовь тая. Да хранят вас Аллах и молитва моя!
Тут на верблюдицу он взгромоздился и в обратный путь устремился — к тем, кто давно по нему томился. Без него мы словно осиротели и долго вослед ему глядели. Но верблюдица крепкая ходу прибавила — и нас одних тосковать оставила. Ночь сразу стала темным-темна: за холм закатилась наша луна.
Перевод В. Борисова
Насибинская макама
(девятнадцатая)
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Был в Ираке засушливый год: ветер дует, а туч не несет. Но странники говорили, что в Насибине [127] житье привольное — земля плодородна, а люди жизнью довольны. И вот оседлал я верблюда махрийского [128] , к седлу приторочил копье самхарийское [129] . То в гору, то вниз с горы крутой, земли сменялись одна за другой. И вот в Насибине я — всадник усталый на верблюжьем горбу исхудалом. Насибинскою жизнью я наслаждался, а верблюд мой сочной травою питался. И решил я остаться в этом краю, пока дождь не напоит землю мою.
127
Насибин — старинный город в Северной Месопотамии (к северо-западу от Мосула); в настоящее время не существует.
128
Верблюд махрийский. — Название этой породы верблюдов восходит к племени махра, жившему в Хадрамауте и славившемуся своими верблюдами.
129
Копье самхарийское — особо крепкое копье. Наименование возводят к названию города в Абиссинии, откуда копья вывозились, или к имени искусного мастера, занимавшегося их выпрямлением.
Не успели глаза мои ополоснуться сном, не успела ночь разрешиться от бремени днем, гляжу: Абу Зейд по городу бродит, без цели как будто, а пользу находит — из уст он сыплет жемчужины слов и выдаивает щедрые струи даров. За труды мне судьба добычу послала, одинокой стреле двойника сыскала! И стал я как тень за ним ходить, на лету слова Абу Зейда ловить. Но вдруг на него лихорадка напала, на костях его мяса оставила мало, затянулась болезнь, унесла все силы и наше общение прекратила. Я не знал, куда от тоски мне деться, плакал я, как без матери плачет младенец. Тут слух прошел, что звезда его закатилась, когти гибели в тело его вцепились. Этот слух опечалил многих людей и привел к его дому добрых друзей:
В смущенье потупясь, печали полны, От боли качаются, будто пьяны, Льют ведрами слезы и волосы рвут, Царапины горя на лицах видны. Готовы и жизнь и богатство отдать За друга, которому сердцем верны.Говорит рассказчик:
— Горем охваченный, в толпе друзей я долго стоял у знакомых дверей, ожидая хороших ли, дурных ли вестей. Наша надежда казалась зыбкой, но сын Абу Зейда к нам вышел с улыбкой. И мы обступили его с расспросами, о друге своем забросали вопросами. Он сказал: