Чтение онлайн

Синяков читал раздельно, звонким голосом, и фразы, составленные хоть и не очень

гладко, звучали увесисто и солидно. Получалось так, что Бережной подал пример и за ним

уехало еще несколько лесорубов. Егор слушал и чем дальше, тем больше опускал нос. «А

ведь, пожалуй, так и было. Не сообразил ты, Егор, елова голова, куда дело может

повернуться. Вот ныне и терзайся, сиди на подсудимой скамье. Срам-то какой...»

Когда Синяков кончил, судья спросил Егора:

– Ты виноватым себя, Бережной, считаешь или нет?

Егор запустил руку в загривок, ответил не сразу.

– Да ведь считай не считай – все равно виноватый, – тусклым голосом промямлил он.

– Стало, виноватый? – строго переспросил судья.

– Так уж...

– Чего же ты тогда и ехал? Небось, дома-то не женка с ватрушками.

– Какая женка! По дурости. Почем я знал, что за мной кулаки улепетнут...

– Да кулаки-то и не думали уезжать, – крикнул кто-то в конце барака. – Они все в лесу

хрястали.

Синяков не выдержал.

– Кулаки и твердозаданцы не посмели уехать. Это верно. А вот такие, как Бережной, хотя

и не кулаки, а лили воду на кулацкую мельницу.

Судья постучал о столешницу.

– Ты подожди, Синяков. Ты своё доложил, нынче дай другим высказаться. Кому слово

дать, граждане?

К столу, скрипя деревяшкой, прихомылял десятник Иван Иванович. Он подумал малость,

расправил усы, пригладил ладонью взъерошенные волосы.

– Ежели по политике, то виноват Егор, слов нет. Ишь как получается: люди дорогой, а

Егор стороной. Он сам большой, ему никто не указ. Так, Бережной, далеко не уедешь, поверь

мне, хоть Рыжко у тебя и борз на бег. Вот так. Но опять, скажем, и другое нельзя забывать. На

работу-то он спор. Силы не жалеет и поту не щадит...

Иван Иванович развел руками, мол, как тут рассудишь, и пошел на место. К столу

протискался Паша Пластинин. Его конопатое, будто усеянное льняными семечками лицо

горело. Он весь кипел, осуждая Егора, а заодно и Ивана Ивановича.

– Вы, Иван Иванович, находите ему оправдание, работать, мол, спор. Спор. И что ж из

этого? Для кого он спор? Для себя. Кулацкий в нем душок, вот что я скажу. И нечего по-

оппортунистически вилять: с одной стороны, вроде черный, а с другой – будто и белый.

Бережной заслуживает наказания по одному тому, что он первый пошел против течения...

Правильно я говорю, ребята?

Он обернулся в угол, где сидела молодежь. Его поддержали. И вдруг сквозь шум

послышался голос.

– Во имя отца и сына и святого духа...

От двери протискивался в барак мужик в азяме и длинноухой шапке. Борода его

искрилась куржевиной. Он истово перекрестился, осмотрел барак, снял шапку, поклонился и

сказал, ни к кому не обращаясь:

– Что же это такое деется на свете? В праздник христов работай, а ежели отпразднуешь,

тебя судят...

Судья, заслонясь от лампы рукой, всматривался в полумрак барака, стараясь разглядеть

вновь прибывшего. Узнал. Постучал о столешницу.

– Семен Афанасьевич, ты у нас порядок не нарушай. Зашел, так садись. Сказать хочешь,

спросись.

– Чего мне спрашиваться, я уж все сказал. А тебе бы, Василий Ильич, не к лицу против

бога судить, ты ведь крещеный.

Семен Бычихин, сосновский пчеловод и церковный староста, укоризненно смотрел на

судью, очищая широкую бороду от куржевины.

Судья смутился, без нужды стал перебирать какие-то бумаги на столе. Потом, оправясь,

рассердился.

– Нечего меня крещеньем пугать, все мы крещеные. Не о том сказ. За другое судим, за

нарушение общего постановления. Понятно тебе?

– Не шибко понятно, да что сделаешь. Бога нынче вы не слушаете, меня и подавно не

послушаете...

– Давай, Семён Бычихин, в другом месте советуй, – хлопнул судья ладонью о

столешницу. – Будет кто ещё говорить?

– Чего говорить, и так ясно, – ответили из угла.

– Тогда, устроим перерыв. Суд будет советоваться, – сказал судья.

3

Судьи ушли в сушилку, прикрыли за собой дверь. Вскоре они опять появились за столом.

Барак притих. Судья расправил замусоленный лист бумаги, сделал попытку читать по слогам,

но разбирал с трудом, путался. Бросил бумагу, вытер пот на лбу рукавом.

– Лучше скажу без бумаги. Не по моим глазам эти каракули...

– А кто же их накарякал? – с ехидцей спросили из угла.

Судья виновато поморгал.

– Сам, кто... Пером оно, брат, не топором...

После небольшой паузы другим, строгим голосом судья сказал:

– Мы присудили тебе, Егор, – он опять взял бумагу, отыскал глазами нужное место и

выговорил раздельно, по слогам, – об-щест-вен-но-е по-ри-ца-ни-е. Чуешь?

– Чую, не глухой.

– И вперед так не делай. Понятно? Вот и весь суд.

Вот и весь суд. Но об этом суде в Сузёме разговоров было на целую зиму. Егор ходил с

опущенной головой, боялся взглянуть людям в лицо. Даже приезд Макоры не оживил его.

Макора приехала рано утром встревоженная, разыскала Егора у конюшни.

– Егорушка, что суд-то?

Бережной ответил сдержанно, суховато:

– Отбрили, как положено... Общее порицание какое-то дали. Лучше бы уж посадили в

холодную...

Макора пригорюнилась.

– Ой, Егорушко, а что же нынче будет с этим...

Она не смогла сразу выговорить незнакомое слово «порицание».

– Что будет? – переспросил Егор. – А ничего не будет. Все станут смотреть, как на

каторжника, вот и сохни...

– Какой же ты каторжник! Ты ведь хороший...

– Для кого, может, и хороший...

Егор легонько обнял Макору за плечи. Она было подалась к нему и сразу же

отстранилась, стала поправлять платок.