Макорин жених
Шрифт:
мокреть то на пиджаке, то на рубахе.
5
Вечером после гулянки у «квасника» Макора плакала в чуланчике на повети. А Егор
жадно тянул пиво из Платонидиной ендовы и сам удивлялся способности столько выпить за
один присест. Ефим Маркович подливал в ендову, а Платонида потчевала.
– Пей, Егорушко, ты ведь правнук Афоньке Бережному...
По рассказам деда и отца, а немножко и по личным детским впечатлениям, Егор помнил
своего прадеда. Тот жил в Емелькином Прислоне, версты за три от Сосновки. Дважды в год
гостил он у внука Павла – в день вешнего Егорья и на Успенье, осенью. Спозаранку, не
привернув, пройдет на Погост, к обедне, а уж от обедни направляется в гости. К тому
времени на подоконнике раскрытого окна у Павла приготовлено угощение: ведерный ушатик
забористого пивка. Афонька подходит к окну, говорит:
– С праздником вас, внук мой, внученька и правнуки с правнучками...
Мать из-за ушатика в окне кланяется, поёт:
– Кушай-ко на добро здоровье!
Старый берет ушат, припадает к нему и ставит обратно на подоконник только тогда, когда
посуда опустеет. Закончив питиё, Афонька крякает, разглаживает усы, кланяется.
– Благодарствую за угощеньице.
И идет восвояси. Вот как было.
Егор раздувает пену, колпаком нависающую на края ендовы.
– Ну, где мне с прадедом тягаться, с Афонькой! Слаб брюхом...
Слаб-то слаб, а в ендове остается только гуща на донышке. Ефим Маркович подливает
снова, смеется.
– Пей пива больше, брюхо будет толще...
Бережной мотает головой, отнекивается. Его уже начинает развозить. Язык заметно
заплетается.
– Нет, за прадедом Афонькой мне не угнаться, – говорит он. – И брюхом... и духом...
хиловат я. Ишь, и язык охромел.
– Да что ты, Егор Павлович, – тянет Платонида, придвигаясь ближе к гостю. – Такой
справный парень, одно загляденье. Любая девка за тобой побежит. От девок-то ведь тебе,
поди, отбою нет...
Ох, не растравляли бы лучше сердце парню! Он осоловелыми глазами уставился на
Платониду.
– Любая? Девка?..
Встал. Пошатнулся. Собрал всю силу, чтобы удержаться.
– Девка?.. Любая?..
– Да ты сядь, Егорушко, – ухватила его Платонида за рукав. – Посиди, в ногах правды
нет...
Егор послушно опустился на лавку. Платонида придвинулась к нему вплотную,
зашептала:
– Ты нам не чужой, Егорушко. Хоть и не ближний, а всё родственник. Сердце иссохло, на
тебя глядючи. И чего ты привязался к ней, к Макорке-то! Была бы хоть богата да с приданым.
А то... Да и неуж ты не видишь, светик наш, что она над тобой потому изгиляется, что
неровней тебя своим хахалям считает...
– Хахалям? Ты чего такое, Платонида, сказала?
– А то и сказала, что есть. Мало ли конюхов-то на базе в Сузёме...
С Егора слетел хмель. Он провел ладонью по лицу, будто стараясь сбросить с себя хмарь.
Отодвинулся от Платониды вдоль по лавке.
– Благодарю покорно за угощенье. Ходите к нам...
Твердо, не шатаясь, вышел. Платонида мелконько засмеялась.
– Как его оглушило. И хмель, как с гуся вода.
– Ты знаешь, какое место прищемить. Самое пущее, – хохотнул Ефим Маркович.
Платонида шикнула на него.
– Уймись! Господь-бог помогает мне, андели-хранители, честные угодники...
Глава девятая
СВАТЬЯ СТУПАЕТ ЗА ПОРОГ
1
Правду ли, нет ли, а говорят, до тридцати лет жениться легко, после тридцати трудно.
Егору до тридцати ещё далековато, а вот с женитьбой у него не выходит. Невеста бы и
хороша, пригожа и люба, да не понять парню, почему она дает от ворот поворот. Неужели
оставаться старым холостяком, жить бобылем, маяться, ворочаясь на жесткой постели? Вся
Сосновка знает; о Егоровых ухаживаниях за Макорой. Даже ребятишки и те, завидя издали
Егора, кричат:
– Макорин жених! Макорин жених!
Бережной добродушно усмехается и кышкает на ребятню.
– Я вам, сопленосые...
С ребятами-то разделаться просто, да этим дела не решишь. А задумается Егор о жизни
всерьез, и тревожно становится на сердце. Сестра Лушка на выданье, мать остарела, еле ноги
передвигает, надо, чтобы не осталась без всякого догляду. И с парнями уж в одной ватажке
Егору стало водиться не в пору. Посмотришь, безусики кругом, птенцы желторотые.
Егоровы-то сверстники в батьках ходят, бороды поглаживают. А он что – в бобыли записаться
хочет?
Соседки судачат, Макоре косточки перемывают. И чего девка нос воротит, упустит вот
экого парня, потом локти кусать станет, да поздно. Подбирают Егору невест, одну другой
лучше. У каждой кумушки найдется хоть дальняя, да родственница, – и так хороша, и эдак
прекрасна, пара бы Егору, хоть сейчас сватов засылай. Да вот не сватается, ходит меж девок и
девок не видит.
А красавицы – и не только сосновские, но и из других смежных деревень –
посматривают на парня, прихорашиваются, стараются привлечь его внимание – та улыбкой,
эта взлетом бровей, иная легкой ступью, иная великой скромностью. Напрасно! Егор, что
деревянный, сух и безответен. Шушукаются между собой девушки:
– Приколдовала его Макора, девки, вот и всё...
– Так чего же тогда сама губы поджимает?
– А она, девоньки, хочет, чтоб ни себе, ни людям...
Егорова мать не раз заводила тайный разговор с сыном. И жалела его, и уговаривала, и
попреками донимала – ничто не берёт. Молчит, либо хмурится, либо улыбнется виновато и
скажет:
– Почто ты, мама, горюешь. Парень – материн сынок, а мужик – женин поясок. Похожу
ещё и в парнях, голову завязать – нехитрое дело...
Мать сжимает губы, смотрит на сына укоризненно-жалостно, качает головой: